В свое время мне не понравилась «Баллада о Никадорах». И легионерский командир Радомир этого не забыл. Мне не нравилась и политика «Железной гвардии», я много раз заявлял об этом открыто в своих статьях. Легионер Радомир и этого не забыл. Вскоре они попробуют расправиться и со мной. А пока что в «Буна вестире» появляются заметки с угрозами в мой адрес. Однажды «Буна вестире» объявила своим читателям, что я спрятался в советском посольстве!
Легионерский мятеж.
Радомир со своими подопечными выходит на балкон Национального театра и оттуда стреляет в солдат.
Стрельба идет на всех бухарестских улицах.
Легионеры призывают к гражданской войне.
Стычки с войсками и полицией. Много убитых.
Но «Железная гвардия» побеждена.
Радомир арестован.
Во время следствия он выдает всех своих друзей и сообщников. И отделывается несколькими годами тюрьмы. Режиссер Хаиг Актериан, который присутствовал на балконе Национального театра, когда там выступал с речами Радомир, был осужден на срок вдвое больший.
Проходит еще несколько месяцев.
Антонеску вступает в войну.
И призывает легионеров, находящихся в тюрьмах, отправиться на фронт и доказать свои «патриотические чувства».
Режиссер Хаиг Актериан едет на фронт и больше не возвращается.
Едет на фронт и Радомир. И сразу же посылает с фронта несколько очерков, в которых расхваливает каких-то генералов, что немедленно приносит желанные плоды — его демобилизуют.
Он доказал свои «патриотические чувства».
Потом он пишет книгу стихов о «крестовом походе» против России и окончательно укрепляет свою новую репутацию.
Великий поэт Радомир — великий националист.
Но так как он продолжает участвовать в интригах легионеров, то правительство Антонеску, которое его реабилитировало, в декабре 1942 года снова заключает его в лагерь.
И вот моя последняя встреча с поэтом в лагере в день, когда туда прибыла комиссия, которая должна была решить, кого выпустить и кого оставить в заключении.
Председателем комиссии был жандармский полковник Тобеску Константин. За другими столами сидят комендант лагеря, представители бухарестской полиции, сигуранцы и секретной службы, возглавляемой Эудженом Кристеску, — всего четырнадцать человек.
Радомир просит дать ему слово и сразу же заводит старую песенку: он вступил в легионерское движение по наивности. Он поэт и, в сущности, всегда оставался поэтом, человеком непрактичным, витающим в облаках. Правда, он совершил несколько ошибок, но за них уже достаточно наказан. Он уже был на фронте, дрался с большевиками и воспел святую войну Антонеску и Гитлера. Совсем недавно вышла его книга «Стихи о войне». Он вынимает книгу из кармана и читает свои стихи. У него хорошо поставленный актерский голос, и члены комиссии взволнованно его слушают. У полковника Тобеску, который в жизни не видел фронта, выступают слезы на глазах.
— Замечательно! — говорит полковник. — Господин Радомир, вы пишете не хуже, чем Василе Александри.
Поэт продолжает каяться. Он рассказывает о своей девочке, которая ждет не дождется, когда вернется отец.
Полковник Тобеску Константин объявляет:
— Господа! Поэта Радомира я освобождаю под свою личную ответственность. Он может немедленно отправиться домой.
Поэт падает на колени:
— Благодарю вас, господин полковник!
И выходит из комнаты комиссии с заплаканными глазами.
Но, перейдя мостик, который отделяет территорию канцелярии от зоны, он бегом устремляется к своему бараку, уже не в состоянии сдержать смех.
— Я и этих провел!
На другой день он покинул лагерь, ни с кем не попрощавшись…
Я вдруг почувствовал озноб. Моей спутнице Розе Калеб тоже было холодно, и мы зашли в кафе. Оно было переполнено, но мы все же отыскали свободный столик.
По соседству расположилась какая-то компания, судя по обшарпанной одежде, это были уличные торговцы. Они ели холодный салат и запивали его вином. Мы попросили у официанта принести нам чаю.
— О чем ты все думаешь? — спросила Роза. — Почему ты такой мрачный и молчаливый?
— Я ни о чем не думаю, Роза. В моей жизни бывают минуты, даже часы, когда я стараюсь ни о чем не думать. Иногда мне это удается.
— Ты кажешься мне очень печальным… Да, да, ты стал совсем другим…
Я прервал ее:
— Не говори этого, Роза. Прошу тебя. Никогда.
— Почему? Разве человек не может быть печальным?
— Я не имею права быть печальным. Я должен всегда быть веселым и энергичным…
У чая, который нам принесли, был странный привкус, как будто в него подмешали пепел.
Вокруг нас в кафе сидели люди, которых называют «торговцы воздухом». Они курили, играли в нарды или в лото. В глубине зала расположились картежники. Густой табачный дым щипал глаза. Было жарко, и Роза сняла жакет. Взглянув на ее обнаженные руки, покрытые бледными веснушками, я вдруг увидел нечто такое, от чего у меня потемнело в глазах. Мое сердце сжалось.
Ошеломленный, я спросил:
— Роза! Что у тебя за знаки на руке?
Роза быстро надела жакет.
— Я забыла. Не люблю, когда это видят другие…
— Что именно?
