Но и Вар, и легионы Вара, и победители Вара давно стали прахом. Они давно превратились в траву, в зеленый ковер, покрывающий старые германские холмы.
Машина остановилась, и я услышал голос водителя:
— Приехали.
Мы вышли. Солнце, которое видело все, что произошло на земле с первого дня творения, осветило нас своим резким светом. Небо было ярко-синее, в нем плыло единственное легкое облачко. Был ясный погожий день.
Мы заплатили за вход в музей и поступили в распоряжение гида, который сам был когда-то узником Бухенвальда. Он все здесь отлично знал. Подведя нас к каким-то каменным постройкам, он пояснил:
— Вот здесь жила охрана — солдаты и офицеры. Отдельно, разумеется…
Я сказал:
— Многовато охраны, если учесть, что заключенные были совершенно безоружны и беззащитны.
— Да, солдат было много, — согласился мой спутник. — В охране лагеря была даже танковая часть. У нас, немцев, все делается основательно. У нас не любят шутить.
Мы увидели колючую проволоку. Длинные заборы из колючей проволоки. Куда ни взглянешь — колючая проволока.
— Когда лагерь функционировал, через эту проволоку пропускали электрический ток.
— Чтобы заключенные не могли устроить побег?
— Натюрлих…
Большие железные ворота. На них надпись, тоже из железных букв:
— Натюрлих… Натюрлих…
За лагерем, на горизонте, — красивый лес… Немецкий лес… И снова стучат в мозгу навязчивые слова: «Вар… Вар… Где мои легионы?.. Верни мне мои легионы, Вар».
Мимо проходит большая группа туристов. Наш гид объясняет:
— Это немцы из северных районов. Они приехали посмотреть, что такое фашизм… К нам едут со всех концов Германии. Все хотят увидеть своими глазами, что такое фашизм…
Человек, который давал нам объяснения, не был ни в чем виноват. Я уж не говорю о том, что он сам пострадал от фашизма. Но я об этом забыл. Я раздраженно спросил:
— А во времена Гитлера они этого не знали? В те годы у них не было никакой возможности узнать, что такое фашизм?
Разумеется, мне никто не ответил. Вопрос был нетактичный, да и задан он был чересчур запальчивым тоном. Больше я никаких вопросов не задавал. Тем более что задавать их следовало кому угодно, только не нашему экскурсоводу.
— Вот в этих домах жили эсэсовцы, — продолжал гид. — Комфортабельные дома. Не правда ли?
Но я теперь твердо решил воздерживаться от каких бы то ни было комментариев.
Мы продолжали свой путь и дошли до бараков, в которых содержались заключенные.
— В каждом из таких бараков размещалось примерно две тысячи заключенных. Примерно две тысячи человек. Иногда больше. Но уж, во всяком случае, не меньше…
Я услышал об одном из тех фактов, которые знали многие, но которые сегодня очень многие отрицают. А другие в них не верят. Я сказал:
— Не может быть! Это невозможно!
— Почему? Во времена Гитлера все было возможно. Абсолютно все.
— Две тысячи человек в таком бараке? Да ведь это значит, что они должны были давить друг друга.
— Именно для этого их сюда и помещали. Чтобы они давили друг друга. Чтобы задыхались от отсутствия воздуха. И они задыхались. Умерли не все, конечно, но очень многие.
— От давки?
— Не только… Были и другие варианты. Здесь, в лагере, было безграничное количество вариантов смерти.
— Пищевой рацион?
— Кило хлеба в день на двенадцать человек…
— Значит, люди умирали от голода?
— Паек был именно на это и рассчитан…
— Ужасный расчет.
— Натюрлих… Имейте терпение. До сих пор вы еще, в сущности, ничего не видели. Почти ничего.
Гид показал нам квадратное строение с низкой кирпичной трубой и сказал:
— Это крематорий.
— В нем сжигали мертвых?
— Да… Но иногда не только мертвых…
— Какой огромный лагерь!
Гид усмехнулся:
— Нет. Он совсем не был огромным. Он занимал всего шестьдесят шесть гектаров. В нем было всего двадцать семь сторожевых вышек. В гитлеровской Германии были лагеря гораздо более крупные, чем этот.
— В каждой сторожевой вышке — охранник?
— Натюрлих. Солдат с автоматом и пулеметом.
— А вон те остатки какого-то огромного здания? Это что?
— Там был ракетный завод. Там изготовлялись бомбы и ракеты «фау». Завод был построен в непосредственной близости от лагеря с расчетом, что его не будут бомбить, чтобы не убивать заключенных. Расчет не оправдался. Когда союзники бомбили завод, было убито и много заключенных.
— Значит, союзники все же бомбили и вас?
— Да. Некоторые бомбы угодили в лагерь.
— Здесь содержались только немецкие заключенные?
— О нет. Вот на этой мемориальной доске все написано: здесь погибли бельгийцы, французы, норвежцы, поляки, болгары, румыны, голландцы, чехи, итальянцы, граждане Советского Союза, люди из Югославии, Венгрии, граждане…
Под мемориальной доской лежал венок с засохшими желтыми розами…
Мы спешили в больницу к товарищу Цигэнушу. И я снова услышал голос Розы:
— О чем ты так задумался? По-моему, мы идем не в ту сторону.
Я стряхнул с себя воспоминания, как сон.
— Да, верно. Мои мысли были далеко отсюда. Я и не заметил, как мы сбились с пути.
