— Не люблю, когда кто-нибудь видит эти знаки. Многие сразу догадываются,
Лицо ее, все еще молодое и красивое, как-то сразу померкло и состарилось. Потускнели и ее глаза, те самые глаза, которые я когда-то так любил, которые столько раз видел во сне. И губы ее стали пепельными. Те самые губы, которые я целовал давным-давно… Так давно, что мне теперь казалось, будто это происходило в другом веке и на другой планете.
И все же я нарушил ее запрет и заговорил о том, что случилось с ней там:
— Это следы татуировки? Это номер?
— Да, номер Бухенвальда.
Кто-то за соседним столом орал на официанта:
— Болван! Где ты был? Принеси пива! У меня пересохла глотка с тех пор, как я тебя жду. Немедленно принеси пива!
— Сколько ты пробыла в лагере? — спросил я.
— Больше двух лет. Почти до того самого дня, когда к лагерю подошли русские войска. Нас тогда погнали пешком на юг. Гитлеровцы собирались прикончить нас в пути. Но мне удалось бежать. Мы бежали целой группой. Потом… Потом… Но мне не хочется говорить, что случилось «потом». Когда я тебя увидела сегодня в больнице, я обрадовалась. Я думала, что наша неожиданная встреча будет радостной. Теперь мне уже кажется, что встреча принесла нам обоим только горечь…
Она посмотрела на часы.
— Проводи меня в больницу. Я не знаю города, а мне пора. Мне хочется еще раз взглянуть на нашего больного.
— Ты думаешь теперь ему ничто не угрожает?
— Надеюсь, все худшее уже позади.
— Если бы не вмешался
— Безусловно. Он протянул бы дня два, не больше. Счастье еще, что у него такой сильный организм. Мне редко приходилось встречать таких выносливых людей.
Она снова замолчала. Молчал и я. Мы прислушались к завыванию ветра.
Некоторое время тому назад я был в Германии. Я ездил по старым немецким городам и селам. И всюду я видел руины. Целые кварталы, разрушенные бомбами или артиллерийским огнем. И всюду я видел женщин, целые толпы одиноких женщин, одиноких навсегда, бродили по улицам немецких городов и сел.
В этой поездке меня сопровождал немец, который родился в румынском Банате. Звали его Фингл. Я спросил его:
— Всюду я вижу только женщин. Большей частью женщин. А где же мужчины?
— Как будто вы сами не знаете, — ответил Фингл. — Мужчины в земле! Они гниют в той земле, на которой воевали.
— А вот эти калеки, эти хромые и слепые, которых мы видим на каждом шагу, — где их искалечило?
— Как будто вы сами не знаете! На войне! Где же еще?
— А зачем вам, немцам, понадобилось начать войну? Вы хотели завоевать весь мир?
— Мы ничего не хотели. Этого хотел Гитлер. Войну затеял Гитлер.
— Только Гитлер?
Мой спутник, господин Фингл, слегка смутился, но потом решительно сказал:
— Да, только Гитлер. Гитлер и, разумеется, его клика.
В Веймаре я с волнением осматривал дом, в котором жил, работал и умер Гёте. Потом его зимний сад — в парке Гартенхауз, тоже превращенный в музей. Потом веселый желтый домик, в котором жил Шиллер. Красивый город Веймар, почти не пострадавший от войны, пленил меня. Мне бы хотелось остаться здесь подольше, отдохнуть, не спеша осмотреть все памятники искусства. Но однажды вечером господин Фингл спросил:
— А вы не хотите осмотреть и Бухенвальд?
— Мне хочется отдохнуть. Мы так много ездили, что пора и остановиться. Я очень устал.
— Но ведь это совсем недалеко отсюда. Полчаса езды.
— Бухенвальд так близко от Веймара?
— Да, — ответил господин Фингл, — Бухенвальд — это почти окраина Веймара.
— В таком случае поедем туда завтра.
— Хорошо. Завтра утром…
В старой гостинице, где я жил, почему-то пахло аптекой. Может быть, поэтому у меня разболелась голова, и я всю ночь видел странные сны. Я видел узников, раздетых догола, измученных. Они стояли у своих могил в ожидании казни. Я видел палачей с оружием в руках. Потом снова узников…
Я проснулся утром с тяжелой головой, как после попойки. И вот, позавтракав, мы сели в машину и поехали в Бухенвальд. Стоял теплый солнечный день. В такие дни ощущаешь всю прелесть жизни. В такие дни хочется жить и радоваться.
Мы мчались по великолепному, гладкому шоссе. Вдруг наша машина резко затормозила: оказалось, лопнула шина. Пока наш водитель менял ее, я молча курил.
— Готово! — вскоре объявил он. — Пожалуйте в машину.
Я бросил окурок и сел в машину. Но господин Фингл сказал водителю:
— Одну минутку…
Господин Фингл растер подошвой окурок и сбросил его с шоссе. Усаживаясь, он пояснил:
— Мы, немцы, аккуратный народ. У нас нельзя бросать окурки на шоссе.
Я почувствовал себя виноватым:
— Прошу прощения… Хотя я уже много поездил по свету, но, видимо, еще не успел усвоить настоящую культуру. Я ведь человек деревенский…
— Натюрлих, — подтвердил господин Фингл. — Нельзя стать по-настоящему цивилизованным человеком за короткий срок. Мы, немцы, шли к цивилизации шаг за шагом, ступень за ступенью. Мы…
Он продолжал что-то говорить, но я его уже не слышал. Мне казалось, что сквозь шелест ветра я слышу горький голос:
«Вар… Вар… Где мои легионы, Вар… Отдай мне назад мои легионы, Вар»[13].
