Я слушал его и думал о своем. Партия послала меня в Телиу с заданием выставить свою кандидатуру в парламент и победить на выборах. Меня не спросили, хочу ли я ехать в Телиу. Мне сказали: так надо. И я поехал. И вот до выборов остался один день. Выйду ли я победителем? Может быть, и выйду. Но полной уверенности у меня не было. Могу и проиграть. Впрочем, суть не в том. Меня мучило другое: все ли я сделал, чтобы выиграть битву?
Я был одним из тех интеллигентов, которые пришли в партию, искренне желая принять участие в преобразовании мира… Но кто знает: может, прежде чем менять мир, нам нужно было попытаться изменить себя? Некоторые мои знакомые, которым я задавал этот вопрос, смеялись.
— Ты романтик, — говорили они. — Ты как был романтиком, так и остался. Теперь нужно другое. Смотри в оба: жизнь может помчаться вперед так быстро, что выкинет тебя из тележки…
Я спросил одного из них:
— Почему ты вступил в партию?
И человек этот, поэт Лучиан Бою, ответил мне с обезоруживающей искренностью:
— Как это почему? Да потому что лучше быть у власти, чем в оппозиции. Если тебе этого мало, я могу назвать еще несколько причин: потому что я хочу сделать себе имя. Потому что хочу жить лучше, чем живут другие. Потому что хочу жениться на красивой женщине.
— У тебя уже есть какая-нибудь на примете?
— Ну да! Это жена одного моего друга — роскошная женщина. Я давно уже живу с нею, а теперь она наконец уйдет от мужа и выйдет за меня.
— А как быть с моралью?
— Я же тебе говорил: ты неисправимый романтик. А теперь могу еще добавить — ты и дурак… Да, да, дурак! В самом прямом смысле этого слова. Что ж, по-твоему, коммунист не имеет права на личное счастье?
— Разве я об этом?
— А для меня счастье в этом и состоит. Счастье в том, чтобы иметь все, что пожелаешь. Хорошую еду, одежду, красивую женщину…
— Я не могу разделить твои взгляды, коллега.
— Да потому, что ты романтик. Романтик и дурак.
— Но ведь именно так рассуждают буржуи. Чем же мы от них отличаемся?
— Величием нашей цели…
Нотариус села Блажинь, который ждал вместе со мной звонка из города, вдруг спросил:
— Что нам делать с вдовой Мардаре, товарищ? Что нам с ней делать?
— А что случилось?
— С тех пор как погиб ее муж, она места себе не находит. Она бродит по селу днем и ночью со своими детьми. Ходит из дома в дом… И лошадь… Несчастная лошадь Мардаре с отрезанными ушами ходит за ними следом. И все они не едят, не пьют. Ни лошадь, ни дети, ни вдова. Ставишь перед лошадью ведро в овсом — не ест. Вот они…
Толпа, стоявшая перед примарией, расступилась, и в образовавшемся проходе появилась вдова Мардаре с младенцами на руках. Она смотрела прямо перед собой, как смотрят слепые. А ведь она не была слепой. Впрочем, наверно, ее зрение все же ослабло. Это бывает от сильного потрясения. Это пройдет… Войдя в примарию, вдова обернулась. Лошадь шла за ней следом, но, дойдя до двери, остановилась. При виде меня у вдовы Мардаре на какое-то мгновение просветлело лицо. Но только на мгновение, она тотчас же снова нахмурилась. Она подошла ко мне вплотную, и тут я увидел, что глаза ее совершенно безумны. На нотариуса, который с жалостью следил за ней, она даже не поглядела. Она смотрела только на меня, на кандидата.
— Кто будет растить моих детей, — заговорила она, — кто их вырастит? А кто позаботится о лошади? Ты?.. Ты приехал сюда и всех нас погубил. Из-за тебя умер мой Мардаре. А теперь я слыхала, что умерли и другие. Из-за тебя. Слышишь, это из-за тебя я осталась вдовой. Из-за тебя, из-за вас, из-за коммунистов, остались сиротами мои дети. Как мы будем жить? Кто нас будет кормить?
Крестьяне, стоявшие во дворе примарии, услыхав голос вдовы, подошли к двери. На их лицах было написано жадное любопытство. Мне, наверно, нужно было что-то сказать. Но что тут скажешь?
— Из-за тебя умер мой муж, мой кормилец Мардаре, — продолжала вдова. — Он умер, чтобы ты стал депутатом. Он умер, чтобы ваша партия пришла к власти. Ты говорил, что вы, коммунисты, сделаете нас счастливыми. А кто вас просил об этом? Оставьте нас с нашими горестями и бедами. Оставьте нас в покое. Разве мы вас звали? Разве мы просили вас делать нас счастливыми?
Она припирала меня к стенке своим огромным, раздутым от болезни животом.
— Кто вас просил делать нас счастливыми? Кто? Когда? Вы принесли нам смерть. Да, смерть!
Боясь, как бы не было еще хуже, я молчал. Лишь сердце мое билось все сильнее. Но этого никто не видел. Да, сердца моего никто не видел. Я чувствовал себя оплеванным. Я был сам себе противен. Если бы разверзлась земля и поглотила меня, я бы не возражал… Ей-богу, я не стал бы об этом жалеть…
— Смерть принес ты в наше село, Смерть! Смерть!..
В ее словах была какая-то страшная правда. Я это чувствовал, хотя умом понимал, что она не права.
