Ветер и дождь полностью

Человек в темных очках подошел к нам. Это был высокий, красивый блондин с пшеничными усами, чем-то неуловимо он напоминал молодого жеребца. Здороваясь, он не снял ни шапки, ни даже перчаток.

— Разрешите представиться, — сказал он, протягивая руку в перчатке Орошу и поражая удивительной силой своего голоса, — Бэрбуца. Из центра. Мосорел Бэрбуца. — И он пожал руку Ороша с такой силой, точно хотел оторвать ее от плеча. — Пожмем друг другу руки по-рабочему, товарищ. Да-да, по-рабочему.

Слегка смутившись, Орош сделал попытку представить «товарищу из центра» и меня. Тогда Мосорел Бэрбуца протянул и мне один палец… один-единственный палец… После этого он уже не обращал на меня никакого внимания.

— Нельзя ли найти здесь какое-нибудь укромное местечко? — многозначительно спросил он Ороша. — Нам нужно потолковать с глазу на глаз. Я привез новые указания сверху. Очень важные указания.

— А почему обязательно с глазу на глаз? — спокойно спросил Орош.

Бэрбуца вызывающе посмотрел на меня и неожиданно согласился с Орошем:

— Можно и втроем… Если вы, товарищ Орош, настаиваете! Но только в том случае, если вы настаиваете!

Пока мы разговаривали, к нам подошел санитар и передал, что доктор Дарвари просит нас пройти в его кабинет и дождаться там конца операции. Она уже началась, — добавил санитар многозначительно, — уже приступили к анестезии.

Кабинет Дарвари оказался просторной, но довольно мрачной комнатой, на стенах которой висели четыре больших портрета в позолоченных рамах. Это были увеличенные фотографии, явно сделанные провинциальным мастером. Увидав, что они меня заинтересовали, Орош сказал:

— Это портреты четырех главных врачей больницы. Все четверо работали здесь еще до первой мировой войны.

(До первой мировой войны!.. Между двумя мировыми войнами! После второй мировой войны!.. Почему мы измеряем неумолимое течение времени главным образом войнами?)

Бэрбуца вел себя так, как будто мы пришли к нему в кабинет.

— Усаживайтесь, товарищи! — сказал он, показывая, куда именно следует сесть каждому. Потом, понизив голос до таинственного шепота, продолжал: — Я специально послан сюда министерством внутренних дел. Послал меня товарищ…

Он назвал восторженным шепотом большое имя.

— Товарищ… весьма недоволен вашей работой здесь, в Телиу. Более того — товарищ… весьма обеспокоен вашим поведением: вы слишком нерешительны и неуверенны. Поэтому товарищ… вызвал меня и приказал: «Товарищ Бэрбуца, поедешь в Телиу! Выезжай немедленно и, как только прибудешь на место, устрой там взбучку! Покажи им, где раки зимуют! Я получил донесения: в Телиу царит благодушие! В Телиу предвыборные плакаты до сих пор не расклеены, листовки не розданы, газеты валяются на почте и в партийных комитетах. Но самое главное: в Телиу, по-видимому, совсем не умеют завинчивать гайки. Бушулянга чуть ли не каждый день жалуется на Ороша. Бушулянга докладывает, что именно Орош не позволяет завинчивать гайки, не дает ему «выжать масло» из непокорных. Где же твое классовое чутье, товарищ? Где революционная решимость? Почему ты стесняешься? Надо арестовывать всех врагов. Сажать их за решетку без лишних разговоров. Надо…

Лику Орош перебил его:

— Одну минутку… Закручивать гайки? Производить аресты? Но ведь партия, ее центральный комитет не давали нам таких указаний. Мы не имеем права арестовывать людей по доносам, а тем более по подозрениям. Центральный комитет…

Мосорел Бэрбуца не дал ему закончить.

— А товарищ?.. — спросил он, многозначительно подняв палец и указывая куда-то наверх, в потолок. — А товарищ из министерства внутренних дел, кто он? Разве он не представляет партию? Разве он не выступает от имени центрального комитета?

Орош спокойно ответил:

— Не будем обсуждать этот вопрос здесь.

— Как так? — возмутился Бэрбуца. — Меня ведь специально сюда прислали…

— Хорошо. Выкладывайте до конца все, что вы хотите сказать. Мы слушаем.