Бэрбуца весь горел от возмущения. Мне казалось, что он сейчас же покинет комнату и отправится к первому телефону, чтобы пожаловаться на нас большому человеку из Бухареста. Но этого не случилось. Бэрбуца зло, упрямо нагнул голову, протер свои очки и снова принялся излагать нам инструкции из центра. Впрочем, основное он уже сказал. Теперь он вдруг начал рассказывать нам о своих связях: с кем из больших людей он обедал, кому говорит запросто «ты», с кем знаком домами. Потом он снова перешел к основному звену нынешней предвыборной кампании: не надо миндальничать и стесняться, надо завинчивать гайки к производить аресты. Говоря об арестах, Бэрбуца даже повысил голос. Он гремел отвагой, решимостью и дерзкой требовательностью. «Аресты — основное оружие классовой борьбы, которую мы ведем против наших врагов. Классового врага надо сокрушить. Тогда он перестанет вставлять нам палки в колеса». Потом Бэрбуца упомянул, что он в хороших отношениях с префектом. По его словам выходило, что Бушулянга отлично понимает веление времени. Бушулянга даже предоставил ему комнату в своем доме. Там будет удобнее, чем в гостинице. И пригласил его сегодня на ужин. Да, видимо, Бушулянга разбирается в нынешней обстановке. Товарищ, прибывший из центра с особыми полномочиями, не может жить где попало. Классовый враг…
Орош спросил:
— Вы прибыли поездом?
— Поездом? — изумился Бэрбуца. — Конечно, нет. Я приехал на машине. В моем распоряжении новенький «бьюик».
На прощанье Бэрбуца снова пожал руку Орошу «по-рабочему», а мне снова протянул один палец. Когда он наконец ушел, Орош спросил:
— Ну-с, как он тебе понравился?
— Мне он уже давно нравится. Очень давно.
— А разве ты его знаешь?
— Еще с военных лет. В партии он недавно, всего лишь с прошлого года — и с тех пор все растет…
— Что-то уж очень быстро он растет. Перескакивает через все ступеньки. Персональная машина…
Я не мог удержаться и сказал:
— А почему бы ему не перескакивать через все ступеньки? Ведь еще до того, как вступить в партию, он стал мужем Озаны Коман…
— Озана Коман — замечательный товарищ, — сказал Орош. — Нас однажды судили вместе, на скамье подсудимых я с ней и познакомился. Я когда-то знал и ее мужа, товарища Комана…
— Он погиб?
— Да. Его застрелили полицейские: «попытка к бегству». Они вывезли его из тюрьмы Вакарешть и по дороге застрелили…
Мы помолчали. Каждый раз, когда разговор заходил о прошлом, он обычно заканчивался тяжелым молчанием. Эти разговоры всегда вызывали самые разнородные чувства, мысли, ассоциации. Но все они неизменно были окрашены в мрачные тона. Разговоры с Орошем о прошлом всегда заканчивались воспоминаниями об арестах, процессах, избиениях, тюрьмах… О долгих годах, проведенных за решеткой…
Мы услышали с улицы шум заведенного мотора. Машина тронулась, и шум заглох. Бэрбуца уехал.
Я сказал Орошу:
— Мосорел Бэрбуца работает в одном из бухарестских райкомов. Я встречал его на собраниях партактива. Он производит неважное впечатление, но из уважения к Озане Коман ему многое прощают. Впрочем, надо отдать ему должное — он весьма активен. Правда, без особого успеха. Уж очень он суетлив. Болтает когда надо и когда не надо. Рассуждает о принципиальности. Жмет руку «по-рабочему»… Ты обратил внимание на его руки? Он никогда не был рабочим. Он музыкант — играл на флейте в ресторанном оркестре.
— Это не имеет значения, — сказал Орош. — К сожалению, мы не можем фабриковать людей. Мы вышли из подполья обескровленными. Нас мало осталось, очень мало. Кое-кто позаботился, чтобы нас осталось как можно меньше. И мы вынуждены принимать в свои ряды тех, кто приходит к нам теперь. Но настанет день, когда придется просеять сквозь шелковое сито всех наших новых сторонников и попутчиков. А до тех пор придется терпеть и таких, как Бэрбуца. О, если бы существовала фабрика кадров. Фабрика, из которой выходили бы честные, преданные и способные работники! Но такой фабрики нет. И никогда не будет. А человек, даже самый обыкновенный, отличается поразительной сложностью. Впрочем, может, это и хорошо. В этом его ценность…
Кто-то постучал в дверь.
— Войдите, — сказал Орош.
Это был Дарвари. Он как будто осунулся за время операции. И голос его стал другим, уже не таким сухим и неприязненным.
— Операция закончена, — сказал он устало. — Я ампутировал Цигэнушу ногу и надеюсь, что осложнений не будет. Через два-три часа вы сможете его навестить. Я сегодня еще вернусь сюда, ближе к вечеру. А теперь, с вашего разрешения, я удалюсь — мне надо отдохнуть. Я сейчас уйду…
— В такой дождь? — спросил Орош.
— Почему же обязательно в дождь? Я уже позвонил префекту, и он вышлет за мной машину. Я еду в Тырнаву, на дачу. Господин префект, по всей вероятности, тоже туда приедет, вместе с товарищем англичанкой. Кажется, они привезут еще одного партнера…
— А я и не знал, что префект играет в карты, — сказал Орош.
Дарвари рассмеялся:
— Играет и довольно часто выигрывает. И почему бы ему не играть? Разве это запрещено? Неужели вы собираетесь запретить и карточную игру? Вы уже создали столько запретов…
