— Неужели дождь прекратился?
Я обрадовался.
— Завтра будет солнце!
— Завтра, — сказал Орош, — нашим активистам будет легче разъезжать по селам…
Я думал о солнце, а он сразу же подумал о работе. По-видимому, я уже никогда не научусь мыслить, как Орош. А если это он все упрощает и ошибается? Нет, Орош не может ошибиться. За свои убеждения он сидел в тюрьмах, а человек, который прошел через тюрьму, не может ошибаться. Если он и ошибается, то это случается редко, очень редко. Так думали мы в первые послевоенные годы. Позднее мы убедились, что все не так просто. Помню, как старые товарищи упрекали меня.
— В то время как мы сидели по тюрьмам и мучились, ты был на свободе. Ты занимался журналистикой и писал стихи. Ты публиковал свои сочинения и получал за них гонорар. Сидел в кафе и ходил в театр. Обедал в хороших ресторанах. Знакомился с красивыми женщинами. Свободно разъезжал по стране, а иногда ездил и за границу. Иначе говоря, ты жил и наслаждался жизнью… В то время как мы…
— Я готов признаться во всех этих грехах, товарищ Бод. Но как мне загладить свою вину?
Товарищ Бод молчал. Он рано поседел, его желтое лицо было в таких резких морщинах, что они казались искусственными. В выражении его лица было что-то мученическое, он напоминал мне византийских святых, изображенных на старых иконах. Я бесконечно уважал его героическое прошлое: двенадцать лет тюрьмы и четыре года концлагеря — не шутка. Я никогда не смел перечить ему, а он часто выходил из себя, объясняя, как я должен выполнить то или иное задание, и каждый раз терзал меня напоминанием о разнице в нашем прошлом.
— Ты был свободен, в то время как мы страдали.
— Да, товарищ Бод, я это охотно признаю. Но что же мне теперь делать? Как загладить свою вину?
— Это ты сам знаешь, — неопределенно говорил товарищ Бод.
Ответ был всегда один и тот же, после чего товарищ Бод погружайся в длительное молчание.
Примерно год тому назад, в середине зимы, в Бухаресте разразилась страшная вьюга. Снегопад продолжался трое суток, и город замер. Остановились трамваи и автобусы; Трудно было даже выйти из дому — снег слепил глаза, ветер валил с ног. И вот в самый разгар этого небывалого снежного урагана раздался телефонный звонок:
— Говорит Бод. Завтра в восемь утра состоится собрание активистов. Ваша явка обязательна.
— Но ведь…
— Я уже сказал: явка обязательна.
И товарищ Бод повесил трубку.
Я лег спать. Дом, в котором я жил, почти не отапливался. В комнате, где я работал и спал, было адски холодно. Холод и разбудил меня среди ночи. Я посмотрел на часы и увидел, что уже начало пятого. Я встал и оделся. Потом я разыскал палку и вышел из дому. Улицы были завалены снежными сугробами. Никаких тротуаров, никаких дорожек. Я спотыкался, проваливался в снег, подымался и шел дальше. Снова падал и снова вставал. Снегопад все еще не прекратился — четвертый день продолжалась непроглядная вьюга. А до места, где было назначено собрание, нужно было пройти больше двух километров. Я прошел их за четыре часа. Поднявшись на пятый этаж, я стряхнул с себя снег и вошел в зал заседаний. Там уже сидело человек двадцать. Всего было вызвано на собрание около ста товарищей. Сидевшие беспрестанно курили. В комнате стоял бледный сумрак и было так накурено, что, казалось, можно было бы разрезать табачное облако на куски. За столом президиума важно восседал товарищ Бод. Я поздоровался, но он не удостоил меня ответом. Я видел только, как он раскрыл какую-то тетрадь, похожую на классный дневник, и что-то отметил в ней; как мы поняли потом, он отмечал каждого вновь прибывшего и время, когда он прибыл. Я тоже сел на стул и стал ждать… Мы прождали до двенадцати часов дня. За это время пришло еще человек пять-шесть. Ровно в двенадцать товарищ Бод открыл собрание и сказал:
— Я вызвал вас на это собрание, несмотря на ужасную погоду, именно для того, чтобы узнать, кто из вас, новых членов партии, не прошедших через подполье и тюрьмы, беспредельно предан партии и готов явиться по первому ее зову…
После этого товарищ Бод сразу же объявил заседание закрытым и предложил нам разойтись по домам. У меня больше не было сил, чтобы рискнуть пуститься в обратный путь. Я отправился к друзьям, живущим неподалеку, и остался у них на целые сутки. Дорога, которую я проделал утром, не прошла для меня даром — я простудился и пролежал потом две недели с высокой температурой. Но я был рад, что так дешево отделался, и мне даже не пришло в голову, что товарищ Бод поступил неправильно. Однако позднее он сам занялся самокритикой:
— Знаете, я пришел к выводу, что не должен был вызывать вас в тот день, когда была снежная вьюга. Я сожалею об этом. К несчастью, должен признаться, что я всегда страдал левизной…
Когда мы видели, что старый товарищ ошибается или проявляет дурные черты характера, мы ужасно огорчались. Иногда у нас было такое впечатление, как будто на наших глазах происходит развенчание идола. А в те времена — теперь я уже могу сказать об этом открыто — идолов у нас хватало…
