Прежде чем опустить меня в могилу, батюшка Томица Бульбок помахал надо мной кадилом и пробормотал короткую молитву. Очень короткую.
Одна из моих сестер сказала батюшке:
— Помолитесь за него еще немножко, отец. Да простятся ему грехи. Нагрешил он, наверное, на своем веку немало…
— Хватит с него и одной молитвы, — сказал батюшка Бульбок, сильно постаревший с тех пор, как я видел его в последний раз. — Когда он был маленьким, он всегда показывал мне язык. Каждый раз, встречая меня, он высовывал свой дерзкий язык…
Слова батюшки напомнили мне мое детство. Я вспомнил единственную, неповторимую, благословенную страну моего детства. Я вспомнил и свои юные годы. Свои первые мечты и первые разочарования. Я вспомнил свою первую любовь. Вспомнил свое отчаяние и свои первые скитания. Я вспомнил все и всех и расчувствовался. Но я не хотел быть сентиментальным покойником. Я хотел снова высунуть язык и показать его батюшке. Но язык не повиновался. Язык мой прирос к гортани. И рот мой словно окаменел. Я видел все, что происходит вокруг меня, но глаза мои были закрыты. Я слышал все, даже слова, произносимые шепотом, но не мог шевельнуться. И я примирился с этим.
Они засыпали меня землей. Но я почему-то и из-под земли видел, как они все расходятся. Мои родичи разошлись, и я остался один под землей. Тишина… Я услышал тишину. Я услышал, как молчат колокола в деревенской церкви. Я услышал, как молчит речка… Впервые с тех пор, как я знал себя, я услышал тишину. Я обрадовался и подумал: весной я услышу, как на моей могиле растет трава… Но до весны еще далеко. До весны здесь будет царить совершенная тишина. И я снова обрадовался. Как мало нужно мертвому, чтобы обрадоваться. Впрочем, иногда и живому для этого нужно совсем немного.
Тишина стояла недолго. Неожиданно справа от меня земля разверзлась, словно в ней открылась дверь. И я увидел яркий белый свет. А в нем моего отца. Он был печален, как тогда, когда я видел его в последний раз. И руки его были такими же белыми, восковыми, как тогда. Но мне казалось, что ногти выросли. Выросли борода и усы, как будто он давно уже не стригся и не брился. Он долго смотрел на меня, потом сказал!
— Вот ты и пришел…
— Да, отец.
Он снова посмотрел на меня. Он вглядывался в меня пристально и нежно. Потом сказал:
— Они похоронили тебя босым. Они забрали твои ботинки. Твою одежду они тоже забрали.
— Это неважно, отец. Здесь не холодно. И ведь здесь нет ни шипов, ни колючек.
— Да, — подтвердил он, — холод остался там, наверху. И все шипы остались там. — Покачав головой, он добавил еще несколько слов о том, о чем я сам не подумал: — И голод, мой мальчик. Голод тоже остался там, на земле.
— Да, — согласился я. — И голод остался там.
— Ты очень печален, мой мальчик, — сказал отец.
— И ты тоже, отец. А я-то думал, что здесь нет печали.
— Есть… есть… Вставай, я поведу тебя к нашим родственникам.
Я встал. Я чувствовал себя легким как тень. Отец взял меня за руку. Рука его была ледяная. Впрочем, мои руки тоже были холодны как лед.
Земля словно разверзлась перед нами, и мы пошли, держась за руки, по просторному тоннелю, окутанные белым серебристым светом. Оглянувшись, я увидел, что позади нас словно бы опускается черный занавес и все погружается во мглу… Так мы шли довольно долго, пока не пришли в какое-то место, которое мне показалось огромным, как целый мир…
И вдруг я увидел маму. Волосы ее были похожи на сноп свежескошенной соломы. И глаза ее были такими же зелено-голубыми и прозрачными, какими я знал их когда-то. А руки белые-белые, с длинными тонкими пальцами. Мама посмотрела на меня. А я все еще смотрел на ее руки и вдруг увидел, что на них совсем нет мозолей. Она тихо подошла ко мне, обняла и нежно поцеловала в губы. Но губы ее были ледяными. И мои губы были холодными как лед. Когда она целовала меня, я даже не почувствовал ее дыхания. Она тоже, как видно, не ощутила моего дыхания. Никто из нас не дышал. И все же я почувствовал порыв, от которого содрогнулось все мое существо. Мама заговорила первой:
— После того как я тебя родила в поле, под дождем, я дала тебе грудь… Целых два года мне пришлось кормить тебя грудью… Я дала тебе жизнь. Теперь я даю тебе смерть.
Я низко поклонился матери. Так низко, как никогда не кланялся там, на земле.
И вдруг я увидел у ее ног голого младенца. Он не плакал. Он играл. Он считал свои пальцы, в этом состояла вся игра: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Досчитав до семи, он сказал:
— Я жил на свете семь дней…
— Ты узнаешь его? — спросил меня отец.
Младенец сказал:
— Как он может меня узнать? Я родился и пришел сюда еще до того, как он появился на свет.
Я спросил:
— А где же я был до того, как появился на свет?
— Ты был во мгле. Многие так никогда и не появляются на белом свете. Они навсегда остаются в вечной мгле.
— Им не скучно там?
— Нет. Они не знают, что такое свет. Поэтому им не скучно. Им все равно.
Мама сказала:
