Когда мы подошли к дому, в котором помещался уездный комитет партии, мы увидели каких-то лошадей, привязанных к забору. В темноте трудно было их пересчитать, мне показалось, что их там не меньше семи. Орош сразу же определил:
— Это лошади Гынжей…
Семеро Гынжей действительно дожидались Ороша в той комнате, которую принято было считать его кабинетом.
— В чем дело? — спросил Орош. — Что-нибудь случилось?
— Всегда что-нибудь да случается, — неопределенно ответил один из Гынжей, и по его лицу я понял, что ему хотелось бы остаться наедине с Орошем.
Гынжи, разумеется, считали и меня своим товарищем, но только до определенной черты… А за этой чертой для них существовал только Орош. Именно он олицетворял для них партию.
Я извинился и сказал, что мне нужно уйти. Никто не стал меня задерживать, и я отправился в комнату, служившую нам спальней. Это была неуютная, но просторная комната, в которой стояли четыре железные кровати, застеленные грубыми шерстяными одеялами. Постельного белья я не обнаружил, но это меня не смутило: главное, было бы тепло. Пока я раздевался и устраивался на ночлег, пришел и Орош.
— А ты не хотел бы помыться? — спросил он.
— Еще бы! А где?
— Идем со мной.
И Орош привел меня в комнату, находящуюся в другом конце дома. Она показалась мне настоящим райским уголком. Там была не только горячая печка, но и таз для умыванья, и мыло, и полотенце, и простыни, и даже бутылка керосина.
— Когда помоешься, не забудь о керосине, — посоветовал мне Орош.
Я бы и так не забыл. Мысль о том, что я, наверное, набрался вшей, мучила меня уже второй день.
Помывшись, я вернулся в комнату, где стояли кровати, и улегся совершенно счастливый, хотя и насквозь пропахший керосином. Я очень устал и заснул сразу же, едва только моя голова коснулась подушки. Но и сон не принес мне успокоения после бурно проведенного дня. Я был весь в плену сновидений. Какой-то таинственный механизм управлял мною по своему усмотрению. Самое тягостное было то, что сновидения смешивались с обрывками сцен и событий, только что пережитых в действительности. Во сне время бежало во всех направлениях: и вспять, в прошлое, и в будущее.
Сначала мне приснилось, что я лишился обеих ног, мне их ампутировал доктор Дарвари. И я испугался. Сон этот был настолько реален, так полон подробностями, виденными мною в течение дня в больнице, что я боялся протянуть руку и ощупать себя, проверить, действительно ли я остался без ног… Потом я на мгновенье проснулся и понял, что это был сон, только сон. Когда я снова заснул, кошмар уже не повторился. Все, что я видел теперь, тоже мне было знакомо. Но это были приятные видения. Впрочем, они длились недолго. Кошмар вернулся, но теперь это был какой-то уже вовсе странный и, я бы даже сказал,
Я увидел себя в родном селе Омида мертвым. Да, я умер и лежал в родном доме, но отчетливо слышал все, что говорилось вокруг меня. Меня оплакивали родственники, и я узнавал их голоса. Я услышал голос матери:
— Мой мальчик! Мой бедный мальчик!
Из всех плакальщиц жалобнее всех меня оплакивала мама. Она рассказала о том, как родила меня в поле в ненастный октябрьский день и с каким трудом она меня вырастила.
«Нет-нет, этого не может быть, — сказал я себе во сне, — мама не может меня оплакивать — она ведь давно умерла. Давным-давно. Мертвый не может оплакивать другого мертвеца. Мертвый лежит в своей могиле…»
Но вскоре плакальщицы умолкли, глаза моих родственников высохли, и я услышал другие слова, совсем другие.
— Ты купишь доски на гроб? Мне по карману только свечи.
— Я? Почему это я должен покупать доски? Что дал мне покойник при жизни? Ничего он мне не дал. Ничего я от него не видел…
Они переругивались так до тех пор, пока я, несмотря на то, что был мертв, не встал и не сказал:
— Дорогие мои, вы совершенно правы. Какая была вам от меня польза, когда я был жив? Никакой… Я никогда вам не помогал. Я жил далеко, и во время наших редких встреч вы не видели от меня ничего хорошего.
Они смотрели на меня, ничуть не удивившись тому, что покойник заговорил. Во сне никто ничему не удивляется. Впрочем, есть люди, которые и в жизни ничему не удивляются. Итак, мои родичи слушали меня, и один из них спросил с некоторой досадой:
— Покойник, на что прикажешь тебя хоронить? На какие деньги? В твоих карманах мы ничего не нашли. Мы выворотили твои карманы, но денег там не оказалось. Только какие-то бумажки, исписанные каракулями…
— Можете меня раздеть, — сказал я. — Можете снять с меня всю одежду и поделить ее между собой. А меня можете похоронить нагишом. Нагим я пришел в этот мир, нагим хочу из него и уйти.
Одна из моих сестер сказала:
— Так не положено. Мы похороним тебя в рубашке и в кальсонах.
Я поблагодарил их, снова улегся и закрыл глаза. И они раздели меня. Потом разули. Потом завернули в рогожу. Потом самый сильный из них взвалил меня на плечи и отнес на кладбище. Дорогу туда я знал. И они ее знали. Все люди знают дорогу на кладбище.
