— Но ведь нас трое, шер директор. Не забывайте, что наследников — трое. В этом все несчастье. Шербан — растленный тип, на которого нельзя положиться, он обязательно проболтается. Что касается Алеко, то он мечтает об убийствах, он готов убивать сколько угодно, но не из-за наследства, а, так сказать, по политическим мотивам. Ему по душе убийства, за которые не карает закон. Принц Алеко собирается сыграть политическую роль, подобно нашим далеким предкам в древней Византии. Как вы думаете, ему это удастся? Лично я сомневаюсь. Я не уверен, что талой тип, как мой брат Алеко, достоин румынского престола…
Прошли годы. В редакции газеты «Крединца» уже много раз менялись сотрудники — и штатные и внештатные, — и я как-то потерял из виду принца Жиона. Я думал, что он уехал за границу или пропал без вести во время войны — тогда многие пропали без вести. Но вскоре после окончания войны принц Жион и принц Шербан неожиданно выиграли дело о наследстве. Принц Алеко не дожил до этого счастливого дня. Он погиб в тюрьме Рымнику-Сэрат. Его расстреляли сразу же после того, как его политические друзья из «Железной гвардии» убили премьер-министра Арманда Кэлинеску, вертлявого человечка с черным моноклем. Воспользовавшись этим убийством, румынский король устроил кровавую расправу над легионерами, находившимися в то время в тюрьмах. Среди жертв этой расправы оказался и принц Алеко.
С этим принцем я тоже был знаком. Знакомство завязалось при довольно странных обстоятельствах, в самом начале моей журналистской карьеры. Я работал тогда в редакции маленького листка, выходящего ежедневно в полдень. Не имея пока возможности осуществить свою заветную мечту — писать статьи для первой полосы, — я занимался составлением второй страницы, где печатались новости культуры. Я пытался давать объективное освещение событий, происходивших в литературной и театральной жизни столицы, писал рецензии на новые книги, заметки о вернисажах и премьерах. В эту работу я вкладывал всю душу. Но скоро понял, что я крайне наивный журналист, хотя и обладаю некоторым знанием жизни. Наивность моя состояла, как это ни странно, в том, что я уважал своих читателей и искренне старался завоевать их доверие.
Однажды, сидя в кафе за завтраком, я рассказал Людовику Скимбашу о своей журналистской вере. Скимбашу, не только газетчик, но и автор нескольких романов, громко расхохотался.
— Дурачок! — кричал он, давясь от смеха. — Я с самого начала угадал, что ты дурачок и дурачком останешься навсегда! Любовь к читателю? Уважение к читателю? Ха-ха-ха! Я сейчас лопну! Читателя надо бить по щекам! Читателя надо водить за нос! Вот как надо обращаться с читателем. Иного обращения он и не заслуживает. Ты корпишь над своей статьей, шлифуешь каждую фразу, пока не доводишь ее до блеска, терзаешься, мучаешься. А результат? Читатель, для которого ты так старался, бросает равнодушный взгляд на страницу с твоей статьей и переворачивает ее, не читая. Бездушный и капризный глупец — вот кто он такой, твой читатель! Да еще и неблагодарный… Стараться для читателя?
В те дни в Круглом театре должен был состояться вечер балета. Вечеру этому предшествовала шумная реклама. Я знал кое-что о его организаторах. Знал в лицо и молодого человека, который собирался там дебютировать. Реклама уверяла, что это талантливый танцовщик, что он будет вторым Лифарем. Получив пригласительный билет, я отправился на спектакль.
Лифарь с берегов нашей родной Дымбовицы был щуплым и вертлявым юношей с ярко-красными губами и рыжей шевелюрой. Он носил одну из самых знаменитых боярских фамилий Олтении, но при этом был совершенно бездарным малым, не имевшим ни малейшего балетного дарования. В сущности, он оказался жертвой некой мафии, объединявшей группу развращенных до мозга костей и падких на сенсации людей из так называемого высшего общества столицы. Я это понял еще до того, как начался спектакль. Сначала я не обратил особого внимания на публику, хотя и заметил, что здесь собрались «сливки» бухарестской аристократии. Но были в зале и молодые люди другого круга: их можно было принять за лакеев. Когда поднялся занавес, я вдруг услышал за своей спиной чей-то шепот:
— Ты заметил? Тут собрались все педерасты Бухареста.
— Ошибаешься, — ответил другой голос, тоже шепотом. — Тут не только бухарестские, но и делегаты из провинции. Их как будто специально сюда послали на слет педерастов…
— А кто танцовщик? То есть… дама?
— Вот сейчас мы его увидим.
Чувство стыдливости мешает мне рассказать подробно о том, что я увидел на сцене. Скажу только, что это был совершенно непристойный спектакль. Покидая красивый зал Круглого театра, я решил ничего не писать об этом вечере. Зачем устраивать скандал и разоблачать дурные нравы горстки порочных людей?
