– Бывает, проснешься посреди ночи, а воздух такой липкий, такой тяжелый. Ужасно неприятно становится.
Сетования привычной к сухому горному воздуху О-Йо здесь, посреди столицы, могли вызвать отклик разве что в Акире. О-Йо была истинной дочерью своего края. Если посреди гор, в деревне, она поражала утонченной красотой и силой характера, то в Токио не смела даже шагу ступить за пределы больницы: она решительно не вписывалась в окружающую обстановку и выглядела настоящей провинциалкой.
О-Йо, столько пережившая, но все же сохранившая в себе что-то девичье, и ее дочь, Хацуэ – совсем уже взрослая девушка, из-за долгой болезни так и не вышедшая из детской поры… Акира сам не заметил, как их образы слились в его сознании в неделимое целое. Когда он покидал больницу, О-Йо всегда провожала его до выхода; по пути, отчетливо ощущая за спиной ее присутствие, он как-то представил, что было бы, свяжи он судьбу с этими женщинами, и воображение принялось рисовать ему картины подобной будущности, кажется не такой уж невозможной.
Однажды вечером Цудзуки Акира почувствовал легкий жар и, разобравшись быстрее с делами, поехал после работы прямиком в Огикубо. Обычно, если удавалось пораньше освободиться из бюро, он шел проведать О-Йо и Хацуэ, поэтому ему было непривычно сходить на станции Огикубо еще засветло. Выйдя из поезда, он ненадолго замер в растерянности, засмотревшись на западный край неба – там, над верхушками пожелтевших деревьев, полыхали окрашенные в багрянец длинные узкие облака, – а затем на него вдруг напал сильный кашель. Тут же в его сторону обернулся стоявший на краю платформы мужчина: невысокий, похожий на офисного работника, он смотрел до того момента в другую сторону и, похоже, о чем-то размышлял, но кашель его страшно напугал. Обратив внимание на реакцию мужчины, Акира подумал, что где-то с этим человеком уже встречался. Мужчина не сводил с него глаз, но Акира, чтобы как-то справиться с жестоким приступом, сгорбился, подавшись вперед, и какое-то время не распрямлялся. Когда же кашель наконец прошел, он, успев позабыть про мужчину, сразу двинулся в сторону лестницы, но только подошел к ступеням, как неожиданно понял: человек на краю платформы напоминал мужа Наоко, – поэтому резко обернулся. И увидел на фоне закатного неба и пожелтевшей листвы его фигуру: мужчина, как и прежде, стоял, отвернувшись в сторону, и был, кажется, невесел.
«Он чем-то расстроен, – думал Акира, покидая здание вокзала. – Не случилось ли чего-нибудь с Наоко-сан? Наверное, она нездорова. Мне так показалось во время последней нашей встречи. Однако муж ее в тот раз произвел на меня довольно неприятное впечатление, а он, похоже, человек, на удивление, неплохой. Впрочем, я, скорее всего, просто не расположен к людям, в которых не ощущается какой-нибудь затаенной печали…»
Вернувшись на съемное жилье, Акира, опасавшийся нового приступа, прошел, не раздеваясь, к обращенному на запад окну, сел возле него и стал думать о том, что Наоко-сан живет, возможно, где-нибудь в той стороне, далеко-далеко, и что жизнь она там ведет, возможно, несчастливую – такую, что и вообразить нельзя; при этом он так вглядывался в закатное небо и пожелтевшую листву, словно видел все это впервые в жизни. Между тем цвет неба начал меняться. И пока Акира наблюдал за переменой в небесах, его начал бить сильнейший, почти нестерпимый озноб.
А Курокава Кэйскэ все еще стоял неподвижно на краю платформы и с задумчивым видом глядел на запад, где разгорался закат. Он пропустил уже не один поезд. Однако непохоже было, чтобы он кого-то ждал. За недавнее время Кэйскэ нарушил свою почти каменную неподвижность лишь единожды – когда кто-то громко закашлялся у него за спиной и он от неожиданности непроизвольно обернулся на звук. Кашлял незнакомый ему молодой человек, высокий и страшно худой; Кэйскэ показалось, будто никто и никогда еще не заходился при нем в таком жестоком приступе кашля. Но чуть позже он вспомнил, что жена тоже часто кашляла под утро, и ее кашель чем-то отдаленно напоминал кашель молодого человека. Еще какое-то время спустя, когда он уже пропустил несколько поездов, мимо, не останавливаясь, промчался сотрясавший землю длинный пассажирский состав, следующий по линии Тюо. Кэйскэ резко вскинул голову: он буквально пожирал взглядом каждый проносившийся мимо вагон. Со стороны могло показаться, будто он пытается рассмотреть лица едущих в поезде пассажиров. Через несколько часов они минуют южное подножие Яцугатакэ и при желании смогут приметить из окна поезда красную крышу санатория, в котором лежит его жена…
Курокава Кэйскэ был человеком простым: однажды уяснив себе, что жена его глубоко несчастна, он не мог так легко отбросить эту мысль – по крайней мере, пока они по-прежнему жили порознь, ведь именно существование вдали друг от друга позволило ему понять, насколько Наоко тяжело.
