«А что делать таким, как я, у кого никакой отдушины нет? В последнее время я чувствую какую-то душевную пустоту. Откуда она взялась?..» Встретившись в столице с О-Йо и Хацуэ, даже не подозревавших, похоже, об этой его опустошенности, он не мог не ощутить беспокойства, видя, что обречен идти в гордом одиночестве собственным путем, на котором никто ему не составит компании. С другой стороны, именно в эти дни, рядом с ними, он так или иначе обретал подлинное умиротворение. Однако теперь О-Йо с дочерью уехали и в его окружении не осталось никого, кто мог бы отвлечь его от тяжелых мыслей. Тут вдруг у Акиры начался сильный приступ кашля; чтобы как-то справиться с ним, пришлось остановиться и какое-то время стоять согнувшись. К тому времени, когда он смог распрямиться, здание вокзала почти опустело.
«Работу, которую мне сейчас поручают в бюро, может выполнить любой сотрудник. Но если исключить работу, с которой, очевидно, справится кто угодно, что же тогда в моей жизни останется? Доводилось ли мне когда-нибудь делать что-то такое, чем я действительно горел? Не упомнить, сколько раз я порывался оставить нынешнее место, чтобы начать собственное дело, и даже пытался сообщить об этом начальству. Но стоит мне увидеть доброжелательную улыбку директора, который, судя по всему, абсолютно во мне не сомневается, – и я опять упускаю возможность выговориться. Чего я достигну, если так и буду из робости и стеснения от всего отказываться? Может быть, если удастся под предлогом нынешней болезни получить еще один отпуск и куда-нибудь уехать, побыть в одиночестве, то я сумею разобраться в себе и понять, чего же на самом деле ищу, откуда это чувство безнадежности? Могу ли я, положа руку на сердце, сказать, что действительно стремился обрести и удержать тех, кого мысленно оплакиваю как свои потери? Будь то Наоко, Санаэ, только что покинувшие меня О-Йо и Хацуэ или кто-то иной…»
Погруженный в невеселые думы, Акира с удрученным видом, чуть сутулясь, побрел по вокзалу, залитому мерцающим светом почти зимнего солнца.
На вершинах Яцугатакэ уже можно было разглядеть снег. Наоко не оставляла появившейся с осени привычки к ежедневным прогулкам и в ясные дни выходила на воздух. Однако в горы пришла зима: как бы ни сияло в такие дни солнце, как бы ни грело оно землю, ей не удавалось до конца освободиться от холода, сковавшего ее накануне. Порой кутавшаяся в белое шерстяное пальто, Наоко слышала, как под ногами у нее хрустит замерзшая трава. Но она все равно периодически пробиралась на пастбище, где больше не было видно ни коров, ни лошадей, и, обдуваемая ледяным ветром, трепавшим ее волосы, шла до того места, откуда могла разглядеть старое, наполовину засохшее дерево. На одной из его верхушек еще оставалось несколько сухих листочков – последнее пятнышко цвета посреди прозрачного зимнего неба, листья безостановочно трепетали, словно их оскудевших жизненных сил уже не хватало на то, чтобы унять дрожь. Наоко, подняв голову, какое-то время смотрела на них. Затем против воли тяжело вздыхала и поворачивала обратно к санаторию.
В декабре небо затянуло тучами, пришел пронизывающий, стылый холод. Несмотря на то что горы с начала зимы не раз уже скрывались в снежных облаках, которые, бывало, не рассеивались по нескольку дней подряд, у подножий снегопадов в этом году еще не случалось. Установившееся атмосферное давление переносилось пациентами санатория очень тяжело, все чувствовали себя угнетенными. Наоко тоже не находила больше сил для прогулок. Дни напролет она проводила, не поднимаясь с кровати: посреди выстуженной палаты, при распахнутых настежь окнах, ощущая кожей лица болезненные прикосновения холодного воздуха, – из-под шерстяного одеяла видны были только ее глаза. Она вспоминала о разных приятных вещах: о том, какие запахи витали в одном маленьком уютном ресторанчике, где так славно потрескивал огонь в камине, о том, как, выйдя оттуда, она гуляла по усыпанной опавшими листьями аллее, вдали от шумных центральных улиц, – и начинала думать, будто и для нее еще возможна такая жизнь, заурядная, но полная искренних переживаний, а потом вдруг ее посещала мысль, что впереди у нее ничего нет. И тогда казалось, будто ждать ей абсолютно нечего.
«Неужели жизнь моя подошла к концу? – думала она с внутренним содроганием. – Может ли кто-то сказать мне, что делать дальше? Или у меня нет иного выбора, кроме как продолжать нынешнее существование, и ни о чем другом лучше не помышлять?..»
В один из дней сумбурный поток мыслей Наоко прервала медсестра.
– Прошу прощения, к вам посетитель. – Медсестра посмотрела на Наоко с улыбкой в глазах, ожидая от нее знака согласия, а затем произнесла в сторону двери: – Заходите, пожалуйста…
Оттуда неожиданно послышался надрывный кашель, показавшийся Наоко незнакомым. Она ждала, теряясь в догадках, кто бы это мог быть. Наконец в дверном проеме возник молодой человек, высокий и худощавый.
– Подумать только. Акира-сан. – Неожиданное появление Цудзуки Акиры вызвало на лице Наоко строгое и как будто обвиняющее выражение.
