С момента визита в горный санаторий прошло уже больше месяца; Кэйскэ приходилось немало хлопотать по делам компании, да и дни стояли по-осеннему приятные – в такую погоду ни о чем грустном думать не хотелось, и все же он помнил свою поездку к Наоко настолько отчетливо, будто ездил к ней вчера. Когда он, покончив с намеченными на день делами, спешил, измотанный вечерней сутолокой, поскорее добраться до дома, ему иногда приходило на ум, что жена его там не ждет, и тогда он вспоминал часы, проведенные в горном санатории, где его задержала внезапно разыгравшаяся непогода, вспоминал бурю, сквозь которую прорывался ехавший в столицу поезд, – все пережитое, без исключений. Наоко всегда откуда-то внимательно наблюдала за ним. Иногда ему чудилось, будто он различает ее взгляд, мелькнувший на секунду где-нибудь в толпе. И он, удивленный, начинал оглядываться, проверяя, нет ли рядом, в поезде, женщины, напоминающей выражением лица Наоко…
Он не написал жене ни одного письма. Ибо, очевидно, принадлежал к числу людей, которые не находят в написании писем ничего отрадного. А если бы даже он увидел в этом занятии некую ценность, то все равно был не из тех, кто может скоро претворить задумку в жизнь. Он знал, что мать и Наоко периодически обмениваются письмами, но в их переписку не вмешивался. И когда домой приносили письма, в которых угадывались послания Наоко – как всегда, неаккуратно нацарапанные карандашом, – не испытывал ни малейшего желания вскрыть конверт и узнать, о чем она пишет. И все же взгляд его, бывало, подолгу на этих конвертах задерживался: они будили в нем некоторое беспокойство. В такие моменты ему смутно виделись нерадостные картины: он представлял, как его жена – не вставая с кровати, откинувшись на подушку – пишет очередное письмо, как она поглаживает карандашом опавшие щеки, старательно составляя пустые фразы.
О своих печалях Кэйскэ особо не распространялся; лишь однажды, после прощального банкета в честь кого-то из старших товарищей, покидая зал вместе с одним из сослуживцев, он отчего-то вдруг решил, что именно этому человеку, открытому и простому в общении, можно довериться – и рассказал о болезни жены.
– Грустная история. – Выпивший на банкете коллега выслушал его, казалось бы, с неподдельным сочувствием, а затем вдруг добавил, буквально выплюнув слова: – Но с такой-то женой, пожалуй, даже спокойнее.
Кэйскэ сначала не сообразил, что означали слова собеседника. А потом вспомнил давние слухи о том, что жена этого человека якобы не отличалась благонравием. И больше ничего ему о Наоко рассказывать не стал.
Брошенная сослуживцем фраза почему-то всю ночь не давала Кэйскэ покоя. До самого утра он не смыкал глаз – все думал о жене. Ему казалось, будто горный санаторий, в котором она теперь лежала, находится на самом краю света. Он даже не пытался понять, как можно находить утешение в природе, и потому окружавшие санаторий горы, леса и луга в его представлении лишь усугубляли одиночество Наоко: все это были препоны, отгораживающие ее от мира. В лечебнице, больше похожей на природную темницу, вконец отчаявшаяся, одинокая Наоко просто ждет, устремив взгляд в пустоту, когда к ней неслышно приблизится смерть.
– Да какой уж тут покой? – Лежа в кровати, в темной комнате, Кэйскэ неожиданно почувствовал, как в нем вскипает нечто похожее на гнев, хотя ни на кого особо не гневался.
Кэйскэ и сам не смог бы сказать, сколько раз в беседах с матерью с языка его готов был сорваться вопрос о том, не пора ли Наоко возвращаться в Токио. Однако стоило ему представить, как мать, после исчезновения Наоко заметно повеселевшая и взбодрившаяся, начнет с присущим ей упрямством возражать, ссылаясь на болезненное состояние невестки, как его охватывала тоска и всякое желание заводить подобный разговор пропадало. Кроме того, вспоминая, как складывались до сих пор отношения между его женой и матерью, он задавался вопросом: положим, Наоко вернется теперь в Токио, но что, собственно, он сможет сделать для ее счастья?
И все оставалось по-прежнему.
Как-то осенним ветреным днем Кэйскэ возвращался из Огикубо с похорон одного знакомого: ожидая на станции прибытия своего поезда, он в одиночестве прохаживался по залитой вечерним солнцем платформе. В это время мимо станции, прямо перед глазами Кэйскэ пронесся длинный состав, следовавший по линии Тюо; одновременно с ним налетел резкий порыв ветра и поднял в воздух бессчетные палые листья, устилавшие платформу. Кэйскэ запоздало осознал, что это был поезд, идущий до Мацумото[84]. Даже после того, как длинный состав скрылся из виду, он еще долго с печалью глядел ему вслед, замерев посреди кружащей в воздухе листвы. Ему представлялось, как через несколько часов этот поезд, достигнув Синсю, на той же скорости промчит вблизи санатория, в котором лежит Наоко…
