Провожая взглядом состав, Кэйскэ, по природе своей не склонный бродить в одиночестве по городским кварталам, бесцельно преследуя фантомы тех, кто занимал его мысли, неожиданно ясно, всем своим существом почувствовал присутствие жены. С того дня, если не нужно было задерживаться на работе, он стал доезжать электричкой от Токийского вокзала до Огикубо – там выходил на платформу и терпеливо дожидался, когда пройдет вечерний поезд до Синсю. Поезд неизменно проносился мимо за считаные секунды, поднимая в воздух лежавшие у ног Кэйскэ палые листья. Но в эти секунды Кэйскэ до боли отчетливо ощущал, как вырывается изнутри нечто, весь день не дававшее вздохнуть полной грудью, и уносится прочь – вместе с вагонами, которые он провожал один за другим пристальным, жадным взглядом.
В горах стояла по-осеннему ясная погода. Вокруг санатория, куда ни глянь, открывались залитые солнцем склоны. Наоко, взяв себе за правило гулять каждый день, с удовольствием бродила тут и там, любуясь на ярко-красные плоды шиповника, всегда – одна. В особенно теплые послеобеденные часы она добредала до пастбищного луга, пробиралась сквозь ограду и, неспешно шагая по высокой траве, доходила до того места, с которого видно было, как поблескивают на солнце редкие желтые листочки, еще трепещущие на стоящем посреди пастбища старом, наполовину засохшем дереве. Теперь солнце садилось все раньше, и пока Наоко смотрела вокруг, ее собственная тень и тень, которую отбрасывало высокое дерево, буквально на глазах причудливым образом вытягивались. Заметив это, Наоко уходила с пастбища и поворачивала в сторону санатория. Она нередко забывала и про свою болезнь, и про одиночество. Настолько чудесные стояли дни – светлые, дарящие покой, они словно изгоняли любые печали; такие дни выпадают человеку, вероятно, всего раз или два в жизни, не больше.
Однако ночи были холодны и тоскливы. Ветер, прилетавший со стороны прятавшихся по низинам деревень, на высоте будто терялся, не зная, куда ему лететь дальше – будто здесь и правда был край земли, – и без конца кружил возле санатория. И случалось, что до самого утра хлопали где-нибудь оконные створки, которые забыли закрыть на ночь…
Однажды Наоко услышала от одной из медсестер, что молодой агроинженер, весной самовольно бросивший лечение, довел себя в итоге до безнадежного состояния и вернулся в санаторий. Наоко вспомнилось, с каким лицом этот молодой мужчина покидал их: он был страшно бледен, но бодр. А еще чувствовалась в нем какая-то решимость – его оживленный вид выгодно выделял его на фоне всех прочих пациентов, вышедших проводить товарища, и Наоко, вспомнив обо всем этом, о том, как глубоко он тронул тогда ее сердце, восприняла известие очень болезненно, словно несчастье коснулось ее лично.
К ним уже подступали холода, но близость зимы ни в чем еще пока не ощущалась: в горах продолжалась теплая золотая осень.
Больше двух месяцев Хацуэ провела в столичной больнице под неустанным наблюдением врачей, но проку от лечения не было, поэтому в конце концов они сдались, и О-Йо с дочерью собрались обратно в деревню. Из О за ними специально приехала молодая жена хозяина.
Узнав об этом, Акира, последние две недели отдыхавший от работы дома, наложил на горло компресс и приехал на станцию Уэно[85], чтобы проводить их. Хацуэ на платформу занес на спине рикша, доставивший женщин на вокзал. Сегодня, заметив фигуру Акиры, девушка залилась особенно ярким румянцем.
– Всего вам хорошего. Вы тоже, пожалуйста, берегите себя, – попрощалась О-Йо, с явной тревогой всматриваясь в Акиру, который выглядел очевидно нездоровым.
– Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Возможно, я сумею на зимних праздниках выбраться в деревню, так что ждите в гости, – пообещал Акира, печально улыбнувшись О-Йо и Хацуэ. – Ну, доброго вам пути!
Очень скоро поезд тронулся. Когда он скрылся, платформу залил солнечный свет – неверный, задрожавший внезапно совершенно по-зимнему. Что-то внутри оставшегося в полном одиночестве Акиры не давало ему ощутить себя сколько-нибудь отдохнувшим и освеженным. Словно подгоняя себя – «Ну, что дальше?» – он медленно двинулся с места: что бы дальше ни намечалось, ему, очевидно, было все равно. В ту минуту он размышлял вот о чем. В женщинах, отбывших обратно в деревню, – и в О-Йо, и в хворой Хацуэ, от которой отказались столичные врачи, – естественно, ощущалась определенная грусть, и все же они ничем не напоминали людей, утративших всякую надежду. Напротив, ему показалось, будто обе они, узнав о скором возвращении в деревню, вздохнули с облегчением, успокоились и даже несколько оживились. Неужели на них так утешительно действуют мысли о доме, о родном селении?
