– Может, стоит погасить свет?.. Мне он уже не нужен. – С этим словами я выключил лампу, поднялся и приблизился к кровати. Потом присел на ее край, взял Сэцуко за руку. И какое-то время мы провели с ней рядом: не говоря друг другу ни слова, в кромешной темноте.
Ветер, похоже, заметно усилился. Он заставлял беспрестанно стонать окрестные леса и рощи. А иногда вдруг налетал на здание санатория, хлопал где-то оконными створками и в конце концов добирался до нас, скользя мимоходом и по нашему окну. Словно напуганная его бесчинствами, Сэцуко очень долго не отпускала моей руки. Глаз она не открывала; казалось, внутри ее совершается какой-то процесс, который занимает ее всю, безраздельно. Спустя немного времени пальцы ее слегка ослабли. Похоже, она решила сделать вид, будто ее наконец одолел сон.
– А теперь и мне, пожалуй, пора, – прошептал я и направился в свою темную комнатку, собираясь лечь, хотя так же, как и Сэцуко, предчувствовал, что уснуть мне не удастся.
В последнее время я часто просыпаюсь, чуть только начинает светать. Тихонько встаю и, бывает, подолгу сижу возле больной, внимательно вглядываясь в ее спящее лицо. Свет постепенно золотит край кровати, склянки – все окружающие предметы, и только лицо ее остается мертвенно-бледным. И порой я, не отдавая себе в том отчета, словно по привычке, выдыхаю сочувственное: «Бедняжка…»
Вот и сегодня я проснулся еще до рассвета, долгое время вглядывался в лицо моей больной, а затем, украдкой выскользнув из палаты, направился в рощу, раскинувшуюся позади санатория, – она совершенно высохла, деревья поражали чрезмерной наготой. На какое ни взгляни, на каждом осталось всего по два-три омертвелых листочка, упорно сопротивляющихся ветру. Когда я вышел из опустевшей рощи, солнце только-только поднялось над вершинами Яцугатакэ и буквально у меня на глазах озарило алым светом неподвижные низкие облака, протянувшиеся цепью с юга на запад – вдоль горной гряды. Однако дотянуться до земли лучам этой разгорающейся зари никак не удавалось. Зажатые меж гор оголившиеся леса, поля и пустоши выглядели в этот рассветный час так, словно их покинула всякая жизнь.
Я прохаживался туда и сюда по краю оголившейся рощи: время от времени замирал, но из-за холода очень скоро снова начинал притопывать на месте. Мысли безостановочно перескакивали от одного предмета к другому, так что я и сам не смог бы сказать, о чем думал, но в какой-то момент я вдруг поднял голову и увидел, что небо скрылось за плотной пеленой темных облаков, как-то незаметно утративших утренний румянец. Увидев их, я в одно мгновение потерял к происходящему всякий интерес – видимо, в душе до последнего надеялся, что заря, так живописно расцветившая небеса, все-таки коснется лучами земли, – и скорым шагом направился обратно в санаторий.
Сэцуко уже не спала. Однако при моем возвращении лишь раз подняла голову, хмуро глянула на меня – и только. Лицо ее казалось теперь еще бледнее, чем утром, до пробуждения. Я подошел к изголовью кровати и, проведя рукой по волосам девушки, попытался поцеловать ее в лоб, но она обессиленно покачала головой. Я ничего не стал спрашивать, лишь печально посмотрел на нее. Однако она с отсутствующим видом устремила взгляд в пустоту, словно смотреть на меня, а еще вернее – на мою печаль, не хотела.
Я один пребывал в полном неведении. Сегодня после завершения осмотра старшая медсестра позвала меня за собой в коридор. Тогда-то я впервые услышал о том, что нынче утром у Сэцуко случилось слабое кровохарканье, – а я ничего не знал. Сэцуко не стала мне рассказывать. Медсестра пояснила, что кровохарканье было не настолько сильным, чтобы представлять какую-то опасность, но для вящего спокойствия больную по распоряжению директора на ближайшие дни препоручат заботам профессиональной сиделки. Мне не оставалось ничего иного, как согласиться.
Я решил переселиться пока в соседнюю палату – она как раз пустовала. Теперь я делаю эту запись, сидя в гордом одиночестве посреди комнаты, которая во всем похожа на ту, где мы до сих пор обитали вдвоем, но при этом производит впечатление совершенно незнакомого места. Я провел здесь уже не один час, а комната все равно выглядит абсолютно нежилой. Даже лампа здесь светит каким-то холодным светом, какой бывает в пустых, безлюдных помещениях.
Тетрадь с моей почти завершенной работой так и лежит на столе, заброшенная, я к ней не притрагиваюсь. Хотя сам уверял Сэцуко, что, если мы какое-то время проведем отдельно друг от друга, это благотворно скажется и на моих занятиях – я доведу начатое до конца.
Но разве могу я в одиночку погрузиться в знакомое нам прежде счастливое состояние, описанное в моей истории, испытывая при этом все тревоги момента нынешнего?
