Поток… в каждом человеке есть поток, она еще не встречала ни одного такого, которого он не касался бы хотя бы самым краешком. Где он прячется в отце? Ответа на вопрос не пришло. Вместо этого накатили вдруг воспоминания. Ссадина на коленке, алая кровь течет, больно и страшно. Рядом отец, обнимает, утешает, смазывает ранку зеленкой, дует изо всех сил, чтобы не так щипало. Вот они в магазине, папа покупает ей ранец, самый дорогой и красивый, а еще ручки, пенал и самый большой набор разноцветных фломастеров. Дом, старая уютная квартирка в хрущевке, они вместе строят замок из конструктора, и оба хохочут, когда на самой верхушке почему-то оказывается дверь, а все окна вышли вверх ногами. Неужели сейчас перед ней тот самый человек, который читал ей книги, когда она болела гриппом? Сказки отец презирал, он читал ей вслух детские энциклопедии и пояснял все, что считал нужным, хотя она ни о чем не спрашивала. Она не помнила содержания этих книг, только голос, четкий, размеренный, как у диктора по телевидению, звучал в воспоминаниях ровным потоком, как теплый свет, как нежная мелодия, как… как Меркабур! Софья застыла, пронзенная этой мыслью, даже слезы перестали течь. Как больно! Она думала, что готова к боли, но ошибалась.
Любовь к дочери – вот и все, что дал ему волшебный поток. А он не сумел воспользоваться подарком. И теперь он больше не видит ее, его свет тянется к вымышленной девочке, той, которой никогда не было и не будет. Как вернуть его теперь?
Софья достала из кармана открытку с мячиком. Одну его сторону она крепко сжала ладонью, потом встала, подошла к отцу, взяла его широкую руку и положила на мяч с другой стороны. Между ними теперь был комочек детской радости. Сперва отец посмотрел на нее так, словно она уже умерла, но спустя мгновение его лицо изменилось.
Она сжимала мягкую тряпичную поверхность, а по руке струился волшебный свет, мощный поток Меркабура, целый водопад – она дала ему полную волю. Он втекал в мячик, а оттуда – в ладонь по ту сторону мяча. Голова кружилась так, что тяжело было стоять. Софья перебирала детские воспоминания, будто перематывала пленку на бешеной скорости, собирала в памяти все-все случаи, когда она чувствовала поток в отце, и весь этот концентрированный коктейль пропускала сквозь себя, как солнечный луч – сквозь цветное стекло.
Софья не помнила, как долго она так стояла, но отпустила мячик лишь тогда, когда у отца закрылись глаза, и он уронил голову на стол.
– Папа! Папа, тебе плохо? – Изо всех сил борясь с головокружением, она трясла его за плечо.
Знакомый врач с кардиобригадой примчался через пятнадцать минут.
Все это время мама даже не поднимала глаз на нее. Софья ничего не говорила, она просто молча верила. Мыслей в голове не осталось, только одна бесконечная вера.
– Кардиограмму для него можно считать почти нормальной, клинических признаков инфаркта нет, но давление низковатое, – сказал, наконец, врач. – Сейчас я сделаю пару уколов, он скоро придет в себя.
Мама украдкой вытерла платочком глаза и потянулась к Софье. Она обняла мать, прижала к себе и с удивлением поняла, что впервые в жизни мама ищет у нее поддержки. Софья словно стала старше собственной матери, и это на ней теперь лежит ответственность, это в ее руках сила. Она гладила маму по голове, шептала глупые слова:
– Ничего страшного, теперь все будет хорошо.
Они вместе ждали у постели, пока отец проснется. Когда он открыл глаза, мама сжала в своих ладонях его руку, он благодарно кивнул, скользнул взглядом по Софье, отвернулся.
Она похлопала его по плечу и поднялась к себе, в мансарду. Ее все еще немного покачивало, на лестнице она чуть не упала. Вошла в любимую комнату и снова поразилась произошедшей перемене – ощущение Меркабура сбивало с ног, как в квартире Надежды Петровны, когда она оказалась там в первый раз. Удивительно, не так и много она сделала открыток, а каким наработанным стало это место!
Софья вдруг поняла, что у нее совсем не осталось сил. Она забралась на диванчик и укрылась пледом, ее трясло мелкой дрожью. Не прошло и пяти минут, как она крепко спала.
Ее разбудил тихий шорох. В комнате было уже темно, и только отблески света из домов напротив позволяли различать смутные силуэты. Щелкнул выключатель настольной лампы.
– Проснулась? – спросил отец.
Она потянулась и выбралась из-под пледа. Ужасно хотелось есть, но она села и вопросительно посмотрела на него.
– Софья, – он замолчал, собирался со словами, она терпеливо ждала.
Папа выглядел растерянным. Она никогда его таким не видела раньше. У стола лежал большой мешок – тот самый, с альбомом и ножницами.
– Я не знаю, – продолжил он, наконец. – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять тебя, но я попробую. Ты моя дочь, значит, я должен суметь.
Она поднялась, подошла ближе, положила руку в его ладонь, улыбнулась ему. Он встал, отнял руку, посмотрел в сторону и сказал:
– Вот я тебе принес тут… В общем, можешь уволиться, если хочешь. Только отработай две недели и передай все дела, как полагается, чтобы мне не было за тебя стыдно перед директором.
– Конечно, папа.
