После разговора с Барракудой, который непривычно легко дался Софье, без мучительного напряжения, спазмов в горле и неприятного осадка, по всему ее телу разлилось отстраненное радостное спокойствие. Где-то глубоко внутри обнаружилась прочная, надежная, непоколебимая, как самый неприступный замок, точка опоры. На этой волшебной точке держалась теперь и хрупкая радость, и родная нота, и так все это было естественно и просто, как наслаждаться первым весенним солнышком после долгой зимы. Когда Софья поняла, что не боится больше разговора с отцом, на глазах у нее выступили слезы: не от страха – от нежданного облегчения.
Она звонила в дверь собственной квартиры, словно в чужую. Софья так привыкла стоять перед этой дверью, мучимая самыми разными чувствами, что теперь сама не верила собственному спокойствию. Нет, полным спокойствием это называть было нельзя, скорее, это была уверенность, что она больше никогда не выйдет из этого дома раздавленной, униженной, с тоской и страхом.
Мама открыла дверь тихой тенью, молча поставила перед ней тапочки. «Ждет реакции отца», – поняла Софья. Она бросила в коридоре сумку и сразу пошла к нему в кабинет.
Отец сидел за столом, комнату наполнял удушливо-едкий запах корвалола. Сердце сжалось от боли. Он постарел за последнее время – виски совсем седые, лицо осунулось, глаза опутала паутина морщинок. Он поднял глаза, замахнулся дрожащей рукой – хотел стукнуть кулаком по столу, но сделал только взмах и сложил руки на столе, как примерный школьник.
При виде отца Софье на мгновение захотелось спрятаться в привычную скорлупу. Попросить прощения, проглотить слезы, чтобы притупилась боль и все встало на привычные места. Она закусила нижнюю губу. В глубине живота пела, рвалась наружу родная нота, торопилась облечь себя в слова. Если сейчас она не скажет того, что должна сказать, эта нота будет с каждым днем слышна все тише и тише, пока однажды не замолкнет навсегда.
Если сейчас отец не сможет и не захочет понять Софью, если у него опять прихватит сердце, она не будет виновата. Это он слепил идеальную картинку, образ своей дочери, а она живой человек, и нет ее вины в том, что она отличается от картинки. Она поняла это давно, еще когда собирала ночью сумку, потому и ушла. Иногда, чтобы выздороветь, нужно перетерпеть болезненную операцию. И сейчас эта операция предстоит им обоим.
Софья набрала в грудь побольше воздуха и заговорила:
– Папа, я увольняюсь.
Она не замечала, что по лицу ее текут слезы. С каждым ее словом за спиной рушился невидимый мост, отрезая последние пути отступления к прежней жизни.
– Я уважаю тебя и твое мнение, но я не хочу работать начальником отдела выпуска. И я не пойду больше с тобой к Аркадию Петровичу. И если ты будешь опять кричать на меня и учить меня, как нужно жить, я прямо сейчас уйду и не вернусь в эту квартиру до тех пор, пока ты не захочешь понять меня и поговорить со мной на равных, а не как с маленькой глупой девочкой. Мне больно говорить тебе все это, но я больше не могу молчать.
– Садись, – он вздохнул.
Софья села напротив, никак не могла поймать его взгляд, он все отворачивался, смотрел куда-то в сторону, безуспешно пытался унять дрожь в руках. Что она знает об отце? Думает о нем всегда только как о драконе, который стережет принцессу, или как о заборе с колючей проволокой. Чего он на самом деле хочет? О чем мечтает? Чем занимается на работе? Как относится к маме? Почему так любит кроссворды? Слезы все текли и текли, и она не пыталась их остановить. Словно это последние остатки толстой скорлупы тают, как лед на солнце, превращаются в соленые потоки. Она не всхлипывала и не рыдала, эта река слез была молчаливой и неспешной, только опухли веки. Она хотела сказать: «Папа, мне тебя жалко», – но вовремя остановилась. Нельзя ему говорить такое!
– Мне кажется, я тебя потерял. Поздно уже что-то обсуждать. Надо было воспитывать тебя раньше, я упустил где-то важный момент, я плохой отец, – он говорил это скорее самому себе, чем Софье.
– Пап, ты что? – Она протянула руку, коснулась его дрожащих пальцев. – Я же здесь, я рядом. Ты не меня потерял. Ты потерял свою мечту, фантазию, а я ею никогда не была. Никогда, понимаешь?
– Я тебя не узнаю. – Он освободил свои руки, спрятал под стол.
Без привычной скорлупы страха она и сама не узнавала отца. Неужели они теперь навсегда станут чужими? Только общая родная нота может спасти их отношения, она нужна прямо сейчас, незамедлительно, срочно, как реанимация. Софья положила руку в карман, сжала мягкий детский мячик, наполненный радостью. Эта открытка – единственный шанс узнать его лучше прямо сейчас, найти точку соприкосновения, найти дыру в холодной каменной стене, которую они построили между собой собственными руками.
