Только что за окном такси мелькал город, укрытый сумеречной дымкой, когда еще не зажглись фонари, но солнца уже и след простыл. С отстраненным любопытством, как будто смотрела телепередачу, Инга наблюдала за собой: едва знакомая девушка с золотым лицом на заднем сиденье машины, капюшон свободно откинут на спину, и она ни капельки не стесняется ни грима, ни растрепанных кудрей. На светофоре водитель обернулся и вопросительно посмотрел на нее так, словно собирался что-то сказать, но передумал.
– Что, никогда не видели, как фея с работы едет? – огрызнулась она в ответ.
Вот девушка с золотым лицом гордо несет себя мимо разом потерявших дар речи старушек на скамейке и исчезает в подъезде – не живое существо, химера, проскользнула и растворилась. Лужица мочи в лифте не пахнет, и на рекламных объявлениях не разобрать ни слова – будто китайскими иероглифами написано. Дверь на площадку колеблется мутной тенью, и ключ входит в скважину подозрительно мягко, как ложка в сгущенку. Вот и еще одна дверь, смутно знакомая, и этот коврик у двери с нарисованной таксой и надписью «Welcome» она уже где-то видела.
Когда она вошла в квартиру и увидела себя в зеркало, ее словно облили ведром холодной воды. Сначала в голове промелькнула наистраннейшая мысль: «А что это за раскрашенная девица у меня дома?» – и тут же вслед за ней: «Кристофоро Коломбо! Это же я! И я здесь последнее время не живу!» Разом прояснилось в голове, предметы вокруг приобрели четкие очертания, как будто в телевизоре настроили резкость. Инга тут же решила: плевать на тетку и Тараканище, да и Павлик не помрет за один вечер от голода. Главное сейчас – дом! Инга скинула плащ и принялась впитывать родное жилище всем своим существом. Она обводила пальцами плетеные подставки под цветочные горшки, переставляла толстые голубые свечи, открывала флакончики с духами и нюхала, как в первый раз, распахнула дверцы шкафа и зарылась носом в постельное белье, пахнущее кондиционером для стирки, намазала зачем-то руки кремом, пролистала глянцевый журнал на столике. Собственные ноги могли бы заверещать от удовольствия, если бы умели, когда на них оказались любимые пушистые голубые тапочки с веселыми ромашками. А на кухне было так хорошо, что даже трогать ничего не хотелось, просто сидеть и разглядывать знакомые черно-белые шкафчики, любимые чашки и тарелки. Как же замечательно быть дома!
Потом Инга долго оттирала в душе краску с лица мочалкой, пока кожа не стала красной и распаренной, как после очень горячей бани. Наружу из глубины неожиданно прорвалась мелкая нервная дрожь и теперь смывалась вместе с краской. Наконец, она завернулась в пушистый и душистый халат, замотала вокруг головы полотенце и занялась разными дамскими приятностями.
Когда Инга закончила со всеми привычными косметическими процедурами, по которым так соскучилась за последнее время, она, как обычно, устроилась на диване и уже взялась за пульт от телевизора, но тут взгляд ее упал на золоченый ридикюль, и тут же в голове разом закрутились события последних часов. Странно, что в ванной она полностью от них отключилась, как будто и не было ничего, и не видела она лезвия ножа возле своего живота, и не чувствовала, как страх сковывает по рукам и ногам.
– Золотце, пойдем с нами, а то я сейчас ножичком чик, а никто и не заметит. – Эту небритую рожу в кепке она не забудет никогда в жизни.
У Инги слова застряли в горле, стали вдруг острыми, будто она проглотила рыбный скелет. Она как раз собиралась открыть ридикюль, но при виде блестящего лезвия не могла пошевелить и пальцем, словно ее заморозили или превратили в камень. Только стук сердца гулко отдавался в ушах, барабанил изнутри, и время тянулось невыносимо медленно, словно она застряла внутри одной-единственной секунды, которая никогда теперь не закончится. Она так и будет вечно стоять, не в силах отвести взгляд от грязных пальцев, сжимающих в руке нож. Но рука у парня дрогнула, и кончик лезвия вспорол тонкую ткань платья возле пупка.
И тогда что-то сдвинулось. Только что она вся была внутри, ощущала каждую замершую клеточку, и спазм под ложечкой, и ухало все тело от бешеных ударов сердца, а потом она как будто упала в пропасть. Инга так и не поняла – провалилась ли глубже в себя, как кролик в шляпу фокусника, или оказалась снаружи, но только скованность разом прошла, а родился ей на смену безбашенный азарт, как тогда, в открытке, будто все кругом – не настоящее, и вовсе не боится она, что сейчас получит удар в живот.
