Тогда руки стали действовать сами, словно ими управляла неведомая сила. Инга не чувствовала себя марионеткой, в ее руках родился волшебный материал, невидимая глина, и руки сами знали, как с ней управляться. Она мягко отодвинула нож ладонью, даже не порезалась. Спокойно открыла ридикюль, достала перьевую ручку из золотистого металла, заготовленную картонку и ножницы с бронзовыми ручками. Чудная, наверное, была картина – девушка в костюме золотой феи вырезает открытку, а компания подростков уставилась на нее, забывая прихлебывать пиво, как будто им показывают захватывающий боевик.
Своими контурами карточка напоминала мультяшное облако. Рука сама написала что-то на открытке, чернила оказались красными. Она выставила карточку прямо перед носом кепчатого. Он уставился на надпись, а Инга, не отрываясь, смотрела только на свои руки. Что это, глюк? Они светились мягким золотым светом, как у настоящей феи. Может быть, ей подсунули светящийся грим? В глубине живота нарастал яркий, нестерпимо горячий огонь. Кажется, она сейчас взлетит, как ракета, или одним ударом уложит на землю всех этих парней. Но этого не понадобилось. Один за другим они подбирались ближе, чтобы посмотреть на открытку, и замирали, открыв рот. Каждый низко кланялся, бил лбом в землю, как истовый верующий в церкви, и поспешно отползал задом, а потом бежал сломя голову. Не прошло и пяти минут, как все до единого подростки разбежались, а несколько зрителей вокруг захлопали и пополнили копилку Инги на пару сотен рублей.
Потом она уселась в такси и поехала домой. Что же было в той открытке, в виде облака? Инга не помнила. Она поспешно полезла в ридикюль, вытащила ножницы, не сдержалась и чмокнула их в ручки. До сих пор теплые, хранят огненный поток, что бежал совсем недавно по ее ладоням. Потом вытряхнула ручку, колпачок откатился в сторону, из пера вытекла лужица красных чернил, и, наконец, с трудом отцепила от подкладки открытку, которую второпях сделала сегодня утром, – со снежинками и бисером, спрятавшимися под белым кружевом. Вот только утром она не собиралась делать надписей на своем картонном «облаке». Надо же, никогда раньше Инга не замечала, что умеет писать таким красивым почерком, под старину, с завитушками. И что самое странное, никогда она раньше не слышала слова, которое написала на открытке:
«
И тем более непонятно, чего так испугалось это хулиганье. Что они увидели в открытке, что она сумела вложить в нее? Воспоминание о том, как она летела в пропасть с резинкой на поясе? Она усмехнулась. Струхнули, что ли? Рядом со словом она ухитрилась нарисовать маленькую карусель, схематично, но узнаваемо и довольно симпатично. Наверное, это из-за маминой открытки, накрепко отложилось в голове. От карточки с «Меркабуром» явственно дул свежий ветерок, как и от других скрапбукерских открыток. Только он был совершенно особенным – родным до коликов, как будто дул из мест, где она родилась. Откуда-то внутри откликнулась острая боль. Инга отбросила открытку с отвращением, как дохлого жука. Сейчас можно выбросить ее или лучше сжечь, и тогда все останется как раньше, просто и понятно.
Но если сейчас она избавится от этой карточки, второго шанса уже не будет никогда. И никогда она уже не спасет родителей и будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Инга заставила себя поднять открытку, пополам согнувшись от боли, с трудом уселась обратно на диван.
Нестерпимо захотелось в родной дом, туда, где лежала за окном неизменная труба, где все еще чувствуется присутствие мамы и папы. Вот бы сейчас обнять маму, рассказать ей, что она знает про скрапбукинг, расспросить ее обо всем. Но там, в том доме, сейчас только чужие люди, и видеть их совсем не хотелось.
Чем больше смотрела Инга на свое «облачко», тем сильнее у нее все болело внутри, словно там разыгрался настоящий шторм. Разом прошиб пот, и тут же забил озноб. Стало трудно дышать, будто из комнаты кто-то откачал воздух. Все тело кололо мелкими иголочками, к горлу подступила тошнота, и главное – острая боль пронзала насквозь, мучила нестерпимой пыткой.
Она вскочила и побежала к аптечке, дрожащими руками пыталась нащупать обезболивающее, но тут же села прямо на пол. Инга не могла сама себе ответить на вопрос: «Где у меня болит?» Она разглядывала снизу доверху комнату, но та уже не казалась родной. Почему здесь такой идеальный порядок? Какого черта все в одинаковых тонах? Комната мертвая, холодная, глянцевая, как в одном из тех журналов, что лежат аккуратной стопкой возле дивана, хуже, чем в гостинице. Фу, Кристофоро Коломбо, какая гадость, как она могла прожить здесь несколько лет?!
