Чихачев протянул руку и дал несколько коротких гудков, остерегая ребятишек, плывущих с собакой в лодке посередине реки к одинокой юрте на острове. В небе закричали испуганные гуси, и караван их, дважды переломив строй, пошел на сторону над травяным морем. Стаи нырков пролетели над водой неподалеку от парохода. На острове открылось озеро среди камышей, гладкое и на вид холодное, как стекло, на нем не спеша плывут белые лебеди по кругу, все на равном расстоянии друг от друга, словно ведут хоровод. Тепло, и небо ясное, а что-то холодное уже чувствуется, природа предвещает нашу родную осень. Вода спадает.
В ветер, особенно во встречный, в непогоду, перелетные птицы, как приходилось видеть Чихачеву, часто летят тут сплошными тучами, в несколько слоев. А сейчас так солнечно и тепло и так тихо и мирно, птицы, может быть, не спешат улетать, задерживаются в травянистых зарослях на озерах, протоках и старицах.
На палубе прохаживаются пассажиры. Дам нет. Читать надоедает. Перелет птиц для большинства не представляет интереса. Есть тут офицеры, с которыми служил в экспедициях и на кораблях. Несколько чиновников возвращаются в Россию. Другие — в Иркутск по месту службы. Есть служащие сибирских торговых фирм. Есть хозяева сплавных баркасов, которые отваливают из Забайкалья сразу за льдами, спускаясь все лето, проходят реку к осени, скупая меха. Распродавшие товар платят большие деньги за проезд на пароходе и еще хороший мех подарят капитану. Им полный расчет пораньше возвратиться домой, чтобы загодя собраться в новую торговую экспедицию будущего года. У них переписка с фирмами и торговыми домами Казани, Нижнего и Петербурга, некоторые съездят зимой в столицы за товаром. Другие выписывают товары из-за границы. Все, что надо, пришлют сибирским торговцам. Люди простые, но грамотные и практические до мозга костей. Говорят, такой народ всюду нарождается по России, не только в Москве и на Волге. На юге купцы открывают банки, требуют проведения железных дорог.
Чихачев за грех посчитал отказаться от соболей, предлагает денег — слышать не хотят: «Покорнейше просим вас, ваше высокородие», «Женитесь. Николай Матвеевич, очень кстати будет». Им мало важности, что Чихачев из Тяньцзиня и Гонконга. «Родных соболишек, Николай Матвеевич, примите. И не обессудьте, как вы здесь положили много труда», «Много о вас наслышавшись…» Один сказал, что знает и помнит, когда Николай Матвеевич был мичманом, а он на компанейском зверобойном боте юнгой, зуйком. Свой! Чихачев богатый наследник, заплатить за соболей ему нетрудно, но обидишь.
На восходе солнца роса, как снежная пороша, обеляла палубу, крыши надстроек и кожухи над колесами.
Река все еще тиха. Вода сильно спала. Течение ослабло. Косы изгибами протянулись по всему Амуру, как сабли. Пески чистейшей белизны выступили под островами и подняли их, вместе с зарослями травы и озерами, с лугами вейника, лесами и перелесками. Но скоро подует, и понесет и польет. Еще нет предвестников холодной осени. Только кажется по привычке Николаю, когда снова попал сюда.
— А че. Сибирцев живой?
— Живой.
— Че с тобой не пришел?
— Откуда его знаешь?
— Он нынче весной у Григория в избе ночевал. С ним были матросы, все похожи на него. Устали, везли договор, торопились. Сделали баню за парусом, камни калили, парились, потом купались, никого не обижали и легли спать под то меховое одеяло, под которым ты спал. А ты помнишь это одеяло? Чё, Сибирцев сапожник? Он себе зашивал сапог…
— Да он все умеет.
— Китайцы его не убили? Брат, говорит удивлялся, в Дадах он зашел в лавку; и там был один китаец. Товар смотрели, слыхали, два китайца говорят. Брат оглянулся, посмотрел, черт не знает. Алексей, понимаешь, чисто-чисто по-китайски говорит, как китаец. Это он был вторым китайцем.
— Он женился этим летом.
— А где брал бабу?
— В Гонконге.
— На китайке? Это чтобы китайцы его не убили.
— Нет, он женился на дочери английского амбаня. Ее отец хозяин Гонконга. Тюрьма хозяин и товар хозяин, флота хозяин.
Чумбока почесал в затылке.
— А чё ты смотрел? Чё ты?
— А чё я?
— И где теперь? Куда Алешку эта баба таскала?
— Поехали в столицу просить у царя прощения, что столько дел натворили.
— Его, наверно, много платил отцу. А где взял? Такой баба, отец как царин?
— Вот и поехали расхлебывать.
Морем пошли на следующее утро. Чумбока надел фуражку моряка с белым чехлом. Гольд подходит к своим местам. Знает тут «все тропинки в Амуре».
Над бледно-голубой рекой, под таким же светло-голубым небом сопки в пожелтевших и покрасневших лесах — как полотна модных французских художников, развешанные в воздухе.
Чумбока смотрит на перелесок над песком. За ним, через проредь деревьев, блестит озеро.
— Вон Бельго. Брат сюда переселился, когда была оспа. Наши люди умирали.
— Хорошее место?
— Конечно. Охота есть, близко. И озеро. Рыбы много. Лоси, олени прямо к озеру подходят. Медведей много. Белки…
Соболь есть, выдра, лиса, рысь…
