Как тут не задуматься? Но не слишком ли мала людская голова, чтобы браться думать сразу и о Японии, и о Приморье, и о Китае? Это целые миры. И завоевать полмира можно, но это дольше. Не прав ли царь Николай I, говоря Муравьеву: «Я не хочу расширения своей империи, она и так велика, ее дальнейшее расширение принесет мне непоправимые несчастья».
А на море, как на реке. В шторм было бы легче. Странный пароход построили американцы, удары волн еще ни разу не снесли кожухи колес и не переломали лопасти. Все это при опасности так плотно закреплено, и корабль так устойчив, что всходит даже на свирепую опасную волну.
В каюту зашел офицер. На столе появлялись лист за листом штурманские карты, скопированные с подарка адмирала Сеймура… Неужели Япония попадет окончательно под влияние наших соперников, и война с ней неизбежна? Япония не Дагестан. Да и мы не знаем, каков окажется когда-нибудь Дагестан. Революционеры в надежде, что все народы сольются воедино, изобретут искусственный язык, составят план осмысленного существования, на породе русских женщин выведут братское всечеловечество, в том числе и в Дагестане. А в Японии?
А Мофет изрублен на куски. Белокурый юный моряк, внук знаменитого адмирала Мофета, командира «Авроры», воспитателя Великого князя Константина. У них с Литке школу прошел и Невельской, а мордобою он научился уже в этих морях. На южном Сахалине выстроил крепость и заявил японцам — милости просим. А Путятин все отдал из-за «грозных наших противников». А разве грозная их сила от этого уменьшилась? Они нам еще себя покажут.
Муравьев чувствовал, что подавился, как жадный волк костью. Он слишком много захотел, схватил слишком большой кус, даже хуже, несколько сразу, и не в силах был перегрызть костей. Это отразилось на подготовке дел, могут потребоваться десятки лет для исполнения каждого. Он получил пощечину, и ничего другого не оставалось, как снести, стерпеть.
Его напрасно не послушали. Быть беде, отрешение наше от океана неестественно, и мудр будет тот японский император, который это сам поймет и уступит. За это и мы должны будем уступить. Но если добьемся своего кровопролитием, ужасной войной, то понятия престижа, гордости с обеих сторон, из обоих гнезд царственных предрассудков, невежества и ложных понятий о могуществе власти, подкрепленных процветающей цивилизацией, пропадут как у нас, так и у них. Добром не решилось, Николай Николаевич перестарался, он и сам не добром начал, попытался диктовать, обязывать, указывать, как европейцы действуют в колониях, и самурайский меч, острейший как бритва, мелькнул, как молния, перед его носом.
Теперь он шел к еще более огромной цели. Но он столько насмотрелся на неоткрытые, неведомые земли, на богатства природы, что теперь, когда был у цели, когда дело жизни многих поколений начинало осуществляться, он боялся почувствовать себя усталым стариком, бессильным обладать тем, что манило его всю жизнь. Берега Восточного Поморья завиделись теперь, и божественный огонь, словно воздух, ветром нового мира запылал в груди от их вида. Исполнение дела запаздывало, как запаздывало все, что мы делаем. Как запаздывает освобождение крестьян. Мы не в силах решиться. Идут споры, дать или не дать землю крестьянам. Но ведь крестьянин существует, он потомственный работник, есть у него любовь к земле, он пашет, сеет даже в эту пору, когда все ждут. Что же мешкать? Может быть, поэтому и японцы обошлись с ним так жестоко не только из-за того, что не Путятин к ним явился; они почувствовали, что он хочет указать им и уйти, сделать с ними дело, походя, не отдаться делу с ними, что он чем-то озабочен. Откуда им знать, что на душе у Муравьева? Они не догадываются, что в голове его бродят идеи мировой революции, великих решений, что его мучает унизительность его собственного положения в глазах всего мира как душеприказчика из империи народа рабов, презираемого слуги тирании, что ему не до японцев по сути дела. Голова его вся в огне, в ней мука пламени.
Так надо сломить себя. Но есть ли в нем силы? Может быть, силы падают, когда идешь на пустое дело и тут только водкой подкрепишься, чтобы вырабатывалась потребность в насилии и привычка убивать. Может быть, он гораздо слабее. Дает ли ему силу и ведет ли его к жизни завиденная им земля, которой он должен посвятить себя со страстью подвижника и открывателя, обречь себя только на это дело, а не мановением руки чиновника решать и походя подписывать росчерком пера очередной трактат.
Но прежних сил не было. Осечка давала себя знать. Дадут ли ему силу молодые офицеры и ученые, посланные к этим берегам его умом по следам казаков?
