Александер посмотрел на Арчи. Тот улыбнулся и кивнул. Обвиняемый сделал над собой усилие, чтобы вернуть улыбку. Он понял, что дядя и был автором комедии, которая спасла ему жизнь. За спиной у лейтенанта Кэмпбелла стоял сержант Кэмпбелл и пристально смотрел на Александера. Им еще предстояло встретиться лицом к лицу, ведь отомстить у Родди Кэмпбелла не получилось.
– Сто четырнадцать!
Девятихвостка взвизгнула, и Александер выгнулся дугой под ударом. Глухой стон поднялся к губам и умер между стиснутых зубов. Все свои мысли он сосредоточил на Летиции. Оставалось надеяться, что жертва его не напрасна. Но боль нарастала, становилась невыносимой, занимала собой все пространство…
Грохотали барабаны. Офицер громким голосом считал удары. Все эти звуки доносились до него смутно, словно бы через пелену тумана. Еще немного – и сопротивляться этой ужасной боли не хватит сил. Сколько раз он терял сознание? Он уже не мог вспомнить…
– Сто пятнадцать!
Снова свист, хлесткий удар… Стиснув зубы, чтобы не закричать, он дернулся и повис на горизонтальной перекладине, к которой был привязан за запястья. Рубашка, свисавшая до колен, постепенно окрашивалась красным. От запаха крови его затошнило.
– Сто шестнадцать!
Плетка рассекла воздух, а следом и плоть. Он знал, что станет со спиной к концу экзекуции, потому что в жизни видел их немало. Две сотни ударов… Не так уж много, если сравнить с тысячей, которую получил солдат Макадамс за то, что украл у офицера золотые часы. Бедняга умер на третий день после казни. Некоторые кончали жизнь самоубийством, только бы не почувствовать, как свинцовые шары на концах ремней, из которых свита плетка, впиваются в тело…
– Сто семнадцать!
Он застонал и до крови прикусил губу. Солнце ударяло ему в затылок, обжигало истерзанную кожу. Поразительное дело, но сегодня утром он не слышал пения птиц. Может, это из-за того, что у него шумело в ушах? И куда подевался Колл? И Джон… Интересно, пожалел бы он своего брата-близнеца, если бы был сейчас здесь? Разделил бы с ним боль в глубине своего сердца?
– Сто восемнадцать!
В этот раз боль оказалась сильнее: впиваясь ногтями в ладони, Александер закричал. Из толпы зрителей послышался ропот. Он не захотел открывать глаза, хотя на лицах присутствующих наверняка было написано сострадание. Он не нуждался в их жалости.
– Сто девятнадцать!
Голова закружилась. К горлу снова подкатила тошнота, заставляя еще крепче стиснуть зубы. По совету Арчи он не стал ничего есть этим утром. Он уцепился за веревку, чтобы дать передохнуть занемевшим запястьям.
– Сто двадцать!
Ощущение было такое, словно собственный крик разрывал грудь. Ноги стали ватными, перед глазами повисла черная пелена.
