Не задаваясь больше никакими вопросами, она прошла к входной двери и приоткрыла ее. Возле кареты в свете фонарей стояли трое мужчин. Один из них шагнул в сторону дома. Он был среднего роста и крепкого сложения. После недолгих колебаний он повернул назад. Поставив ногу на подножку, он обратился к одному из спутников, и Изабель узнала голос. Николя! Вот только прилично ли ей выходить на улицу в столь поздний час?
Отмахнувшись от всех правил хорошего тона, она выскочила на холодный воздух и остановилась на последней ступеньке лестницы. Следует ли ей позвать его? Де Мелуаз обернулся.
– Мадемуазель Лакруа?
– Мсье де Мелуаз, это вы?
Он подошел к лестнице, однако остановился у ее подножия. При свете луны Изабель увидела, что он улыбается. Зажав треуголку под мышкой, молодой человек отвесил вежливый поклон.
– Мадемуазель Лакруа, я сожалею, что заставил вас ждать. Заседание закончилось намного позже, чем я рассчитывал, и у меня не было возможности послать вам записку. Нижайше прошу меня простить!
– Охотно вас прощаю, мой друг! Я понимаю, что дела колонии имеют для вас первостепенное значение.
– Благодарю вас за снисходительность, мадемуазель.
В дальнем конце улицы показался покачивающийся фонарь ночного сторожа. Между молодыми людьми повисло неловкое молчание. Спутники де Мелуаза по-прежнему ждали его у кареты, и Изабель чувствовала, что они на нее смотрят.
– Не хотите ли войти ненадолго? – предложила она.
Де Мелуаз нервно теребил уголок своей треуголки.
– Полагаю, это не очень удобно – наносить визит в такую позднюю пору…
Изабель нахмурилась. Зачем тогда приезжать, если не считаешь приличным войти в дом?
– Сидония до сих пор в гостиной, мы будем не одни. Это вас устроит?
– Я прошу вас уделить мне несколько минут, не больше.
Он махнул своим спутникам, и те сели в карету. Николя нерешительным шагом прошел за Изабель в дом. В гостиной девушка указала ему на кресло, однако ее поздний гость предпочел остаться стоять. Она решила последовать его примеру. Сидония по-прежнему тихо спала в кресле.
– Может, нам лучше ее разбудить?
Изабель посмотрела на свою милую кормилицу.
– У нее глубокий сон. Думаете, это обязательно?
Молодой человек нервным жестом поправил ворот камзола и бросил взгляд на пожилую женщину, которой в данной ситуации была предназначена роль дуэньи. Честно говоря, ему совсем не хотелось ее будить. Уже само его присутствие в доме в такое время было нарушением приличий. Изабель подошла и протянула руку ладошкой вверх. Он уставился на эту ручку, которую ему так хотелось взять в свои руки. Девушка выжидательно посмотрела на него.
– Вашу шляпу, мсье!
– О, простите!
Их пальцы соприкоснулись, и низ живота обоих опалило желанием. Николя распрямил плечи и опустил глаза из опасения, что Изабель заметит его волнение. Впрочем, если бы он в этот момент посмотрел ей в глаза, то увидел бы там отражение своих собственных чувств.
Она подошла к столику, чтобы положить на него треуголку, предоставив ему любоваться мягкими изгибами ее тела. Голос разума пытался его урезонить. Уйти немедленно! Верх неприличия – являться в чужой дом посреди ночи! Неотесанный болван! Он так спешил увидеться с Изабель, что осознал, который на самом деле час, только когда кучер остановил лошадей перед ее домом. Если бы Изабель не вышла, он бы, конечно же, уехал.
– Путешествие мсье Бугенвиля было приятным?
Она повернулась и теперь смотрела на него с той очаровательной улыбкой, которая пленила его в их первую встречу. Ему вдруг до боли захотелось прикоснуться к этим губкам своими губами, ощутить их вкус…
– Да, если только переход через Атлантику может быть приятным… Он вернулся бы раньше, если бы корабль не попал в ледяной плен возле мыса Нордкап. Но все обошлось, слава богу.
– Его миссия увенчалась успехом?
– Она имела умеренный успех, так будет вернее.
– Король снизошел к нашим просьбам?
Де Мелуаз вздохнул. Ему не хотелось пересказывать девушке то, что только что поведал им Бугенвиль: короля отныне не заботит судьба колонии, которая стоила ему огромных денег и почти ничего не давала взамен. Еще по пути во Францию Бугенвиль оставил прошение, описав в нем сложную ситуацию, в которой оказалась Новая Франция. Он также отметил настойчивость, с которой англичане посягают на ее независимость, и необходимость отразить их нападки. Однако ничего из того, что он говорил или писал, не произвело впечатления на министра Берье. Этот государственный муж дал Бугенвилю понять, что у короля и так достаточно забот.
