По его щекам текли слезы, но не от боли, а от обиды на свою несчастную судьбу. «Будто мачеха, – мысленно стенал Гридя. – И зачем я только на свет родился? Вон Чуек – дурак-дураком, а ведь уже сидит в воде, одна башка торчит. И чего орет? Будто сам не знаю, что поспешать надо!» Гридя со злости плюнул. Недаром говорят, что дуракам везет. По сопатке бы ему!
Скоков через пять он понял, что до воды не добраться. Хазарин был совсем близко. Гридя остановился и, прыгая на здоровой ноге, развернулся лицом к летящей на него смерти.
Мысли потекли вяло, отрешенно. Он словно во сне видел, как вспыхивает солнце на хазарском клинке, как раздуваются ноздри разгоряченного скакуна. Ему вдруг стало все равно. «Ну и пусть, – подумал Гридя, – только мамку жалко, убиваться будет. И Парашка наверняка с Чуйком снюхается, дура…»
Больше он ни о чем подумать не успел, потому что конское копыто стенобитным тараном ударило в грудь и Гридю швырнуло наземь. Дыхание перехватило, парню казалось, что грудь вот-вот разорвется. Пытаясь вздохнуть, он попятился на карачках.
Хазарин не спешил, зачем лишать себя удовольствия. Он заставил коня танцевать, как сделал тогда Аппах, у стены. Надвинулся на отрока…
Гридя зажмурился. Сейчас копченый свесится с коняги и рубанет с оттягом, только кровавые брызги полетят… Он живо представил, как голова его, удивленно захлопав очами, слетит с плеч и запрыгает по кустистому бережку. Из выи, вернее, из того, что совсем недавно было выей, ударит алая струя… «Ну давай, сволочь, чего медлишь!» – закричал Гридя мысленно, потому что вздохнуть он все еще не мог. И открыл один глаз…
Заметив, что жертва немного пришла в себя, а значит, вполне способна вновь проникнуться унижением и болью, хазарин вздыбил коня, копыта нависли над Гридей. К чему пачкать клинок, когда всего через миг эта чернявая голова превратится в кровавую кашу?
Гридю вдруг разобрала жуткая злоба. Это чтобы Чуек да с Парашкой, да ни в жисть! Чуек, можно сказать, и спас парня…
– Ой, не надо, дяденька, – истошно заорал Гридя и с завидным проворством кинулся паучком под лошадиное брюхо. Копыта опустились, но Гриди там уже не было.
Этот прием он однажды уже использовал, когда подгулявший Истомов дружинник решил попугать ребятишек. Сколько же было Гриде, кажется, весен двенадцать, уже отрок. Он забрался под брюхо коняги и саданул кулаком по мудям… Ох, и потешались сотоварищи над молодцем, когда тот сверзился во всех своих бронях…
Если бы Гридя мог видеть хазарина, то остался бы очень собой довольным. Копченый чуть с седла не свалился от изумления. Как же так, копыта коня должны купаться сейчас в серовато-кровавом месиве, а вместо этого они топчут травку?!
Хазарин свесился с седла. Пацаненок ерзал под брюхом. Ну что ж, так, пожалуй, даже веселее. Истоптать строптивца, зачем ему помирать быстро?
Но Гридя вовсе не хотел умирать. Он стиснул зубы и до боли в пальцах сжал спасительный дрын, сел на корточки. Скакун плясал над ним, стараясь врезать копытом. «Поскачешь ты у меня, корова безрогая, – Гридя был очень зол, – а то повадились, тати…» Отчего-то и колено уже не болело, и грудь задышала… Не забывая уворачиваться от копыт, Гридя напружился и со всей силы всадил дрын острием в жеребцово хозяйство.
Конь бешено заржал и вздыбился так, что едва не завалился на спину. Гридя выкатился из-под конского брюха, запихнул палку между бабок и нажал на этот импровизированный рычаг что было мочи… Правое заднее копыто оторвалось от земли, животина всхрапнула и обрушилась на кустик акации. «Ух ты, – подумал Гридя, – неужто получилось?!»
Но радоваться было рано. Хазарин вывернулся из-под совсем недавно жеребца, а теперь мерина, и, волоча покалеченную ногу, двинулся к Гриде, выставив перед собой саблю.
Гридя поднял булыжник и запустил в копченого. Попал, брони жалобно звякнули. Эх, жаль, в морду целил. В ответ послышалось что-то вроде собачьего лая.
Гридя нервно хохотнул:
– Что, не нравится, помет куриный! Щас еще получишь.
Он пошарил глазами вокруг, но подходящих камней поблизости не было, одна мелочь.
– Повезло тебе…
Копченый что-то орал на своем собачьем языке. Слов Гридя не понимал, но и без перевода было ясно, что хазарин грозил всяческими паскудствами. Понимал хлопец и то, что стоит хазарину доползти до него, как эти угрозы превратятся в трагическую реальность.
«А и пущай грозит, – подбодрил себя Гридя, – нога-то у него, как у меня давеча… Только у меня кость-то срослася, наверно, Род подмогнул, а у татя этого – вона, торчит. На такой мосталыге не больно попрыгаешь».
Гридя показал кукиш и быстрехонько поскакал к реке.
Все ж не совсем зажила нога, в колене что-то хрумкало. «Ничего, коли жив буду, Прохор излечит, – подумал Гридя. – Прохор и лошадей излечивает, которые ноги разбили, а уж с моим-то горем и подавно справится…»
Чуек все вопил и махал руками: «Тикай, Гридя, шибче тикай…» Экий дурак, надо все ж ему врезать по сопатке. Чего орать-то, когда копченый отстал, вона, тащится… Но бить Чуйка по сопатке – себе дороже. Парень здоровый, даром ума нет. Пришибет – не заметит.
