«Ох, моченьки больше нету, – стонал Гридя на бегу, держась за бок, в котором ворочался здоровенный ежище, – хоть бы закончились мои беды. Ну когда же?» Он поцеловал Перунов оберег, другого все равно не было, и припустил шибче.
Ответ на сей злободневный вопрос летел вдогонку на низкорослом злом жеребце, дурным голосом гикал и недвусмысленно крутил над башкой саблей. Скоро закончатся твои злоключения, парень, все разом закончатся, ежели не пошевелишься.
И чего он не утонул тогда, на озерце том поганом? Лежал бы себе на дне да на рыб всяких глазел, слушал, как волны колышут донную мураву. Тихо, покойно, и бежать ни от кого не надо… Ох, матеньки, как бок колет, словно иглой пыточной в него кто-то пыряет… Правильно говорил дед Тимоха, все люди как люди, а Гридя – что колодец безведерный. Вода-то вроде имеется, да у самого дна плещется, и не достать ее никак без ведра-то. Вот и плюет всяк, кому не лень. Аж в глазах темнеет от колотья…
– Говорили дураку, – раздался Чуйкин голос, – надыть было обойти лесом…
– Сам дурак! – запыхиваясь, огрызнулся Гридя. – Лучше под ноги смотри.
– Поговори! – парировал Чуек. – Вот убёгнем, зубы-то посчитаю!
В бок так пихнуло, что вести беседу разом расхотелось.
Гридя «бёг» так, как никогда в жизни. Даже когда удирал с огорода лютого норовом мужика по имени Нелюб, который точно бы пришиб до смерти, ежели бы поймал. И когда Парашкины братья застукали его с ней в стогу, тоже не так удирал, хоть те и с кольями за ним чесали…
А тут как косой от лисы…
Обиднее всего было то, что за своих встать ему так и не удалось. Угрим отрядил его и Чуйка к косарям на луг, что был криках в десяти от выпаса, а когда пришли, тех уже и след простыл. Видно, сами как-то прознали про беду да отправились на вызволение. Может, дым увидали, леший их знает… Только одно и радовало – рядом бежал Чуек, и морда у Чуйка была дюже печальная… Хотя, ежели пораскинуть умишком, то чего радоваться-то?! Копченому что одного сгубить, что дюжину – невелика разница.
«Прав Чуек, хоть и сволочь, – подумал Гридя, – не надо было переться вдоль Днепра, обошли бы селение, так ничего бы и не было».
Дубровка с трех сторон окружена песчаной кручей и находится как бы внутри огромной подковы, которая доходит почти до самого Днепра. У реки дуга ее изламывается и тянется крепостной стеной вдоль русла, немного от него отступив. По мере приближения к пойме яр все более уменьшается и к выпасу вовсе пропадает, словно слизанный шершавыми коровьими языками.
Гридя и Чуек пошли вдоль берега, это был самый короткий путь. За что сейчас и расплачивались.
Хазарин заприметил их, едва лишь они вывернули из-за песчаной стены. Так уж им подвезло, ничего тут не поделаешь! Чуек толкнул в бок – гляди. От темного месива человеческих и конских тел отделился всадник и с визгом понесся прямо на них.
И у Чуйка, и у Гриди были здоровенные березовые дрыны, заостренные на концах. Гридя изготовился встретить ворога, нацелившись острием в конскую морду, Чуек тоже было приготовился к схватке, но вдруг перетрусил – отшвырнул дрын, заорал истошным голосом: «Тикай, паря!!!», и бросился назад, откуда пришли. Пропадать одному было неохота. Гридя заорал не хуже Чуйка и присоединился к приятелю, сильно надеясь, что хазарин побоится отрываться от своих.
Не побоялся!
Копченый нещадно стегал коня плеткой, и тот несся во всю прыть. Расстояние с каждым мигом сокращалось.
– Слышь, Чуек, – запыхиваясь, прокричал Гридя, – не уйдем, надо в воду сигать!
– Ага, а он тебя стрелой! – Чуек купаться не любил.
– Дурак, – разозлился Гридя, – стал бы он за нами скакать, ежели бы стрелы у него были!
Если бы не копченый, Гридя бы точно огрел этого олуха дрыном, который за спешкой не выбросил, так и бежал с ним.
– Ладно, давай! – крикнул Чуек и, круто повернув в сторону, помчался к реке.
Хазарин сообразил, что они задумали, заверещал, как недорезанный боров, и стегнул скакуна так, что тот вроде бы даже присел.
То тут, то там из земли пробивались молодые побеги. Только бы не зацепиться, – стучало в Гридиной голове, – сверзишься – костей не соберешь! Он перепрыгнул через низкорослый куст, угодил босой ступней в брошенное гнездо и чуть не свалился.
«Ийи-и-ий-ии…», – молодецки взвизгнул хазарин и, свесившись с седла, рубанул по молодому деревцу, которое имело неосторожность высунуться больше других. Боковым зрением Гридя заметил, как сверкнуло солнце на клинке, и крона, конвульсивно вздрогнув ветвями, упала на землю.
«Сейчас и меня срубит, пес собачий, – подумал Гридя. – Только бы не оступиться!» И конечно же, зацепился за что-то ногой, потому что бедовик…
Острая боль пронзила колено. Он с трудом поднялся и, опираясь на дрын, поскакал к реке, по-собачьи поджимая злополучную ногу. Проклятая игла оставила в покое бок и занялась коленом.
