– Да ни, – не поняв, о чем речь, ухмыльнулся вой, – берсерком-то, може, и станешь, а козлы нам без надобности.
Степан отхлебнул водицы. Как из поганой лужи, а не из хрустального ручья, даже удивительно. Алатор вновь крякнул:
– Что, хороша?
– Да уж…
– Ить, еще бы не хороша. Лютый корень завсегда пробирает. Ты погодь, щас прочувствуешь. – Вой потряс очередным мешочком. – Раны как на собаке заживут…
«Чего прочувствуешь-то? Голову мыть надо!» – едва не бросил Степан. Но все же удержался, ибо что ни говори, а Алатор принял в его судьбе самое живое и по-своему трогательное участие.
И тут вокруг как-то внезапно потемнело. Стволы пришли в движение, зашевелились. Пень невдалеке, как и положено пню, тискающий корнями податливые кочки, вдруг сам собой выскочил из дерна и паучком побежал к чаще… Прямо на сапог села дивная пичуга – этакая смесь птицы-сирина с индюком – и сказала басом на чисто английском языке: «To be or not to be?» И добавила на чистом русском: «А хрена вам!» Степана пробрало. Он повалился, держась за живот, и захохотал.
– Смейсь, смейсь, паря, – донеслось откуда-то сверху, – с весельем в тебя сила входит.
Уговаривать Степана было не нужно, потому что вокруг все было очень потешным. Береза подвязалась цветастым ситцевым платочком, окая, затянула «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед», а потом вдруг сплела из ветвей огромный зеленый кукиш и показала его небу. В ответ облака сложились в неприличное слово, вот только что за слово, было непонятно, но то, что неприличное, – точно. Прилетел шмель, покружил перед Степаном, потом приземлился и, рванув на себе тельняшку, принялся отплясывать «яблочко»… Степан зашелся так, что дыхание сперло. О-ох, не могу! Из глаз текли слезы.
Вдруг опять окатило.
– Хорош, – сказал бас, – так и кончиться можно. Надо собираться.
Веселье как-то внезапно оборвалось. На смену ему из глубины организма поднималась сила. Степан почувствовал, как тело стало могучим и упругим. Он может сосну выдрать с корнем, скалу в море скинуть, он может…
– Не балуй, – запястье сдавила железная рука Алатора, – на что тебе моя борода? Вот на хузар пойдем, так их хошь за что дергай, слова не скажу.
В голове как-то враз просветлело.
Степан раздвоился. Одна его половина, явно не лучшая, забрюзжала: «На хазар?! А не хватит ли с меня? Черта с два я туда полезу, очень надо!»
Нет, конечно, внизу бьются людины… Кровь, смерть и все такое… Наверное, отряд во главе с Угримом проявляет чудеса мужества и героизма. Но он-то, он здесь при чем, скажите на милость… Если здраво поразмыслить, что он в открытом поле, так – мишень для стрел. Причем мишень такая, что не попасть грех.
Зато вторая половина пела совсем другую песню: «Может, неспроста, Степан, ты попал в это нелегкое время? Может, в этом и есть твое жизненное предназначение – развернуть историю к русскому человеку передом, а к лесу задом. С ТВОЕЙ-ТО СИЛОЙ! Ведь потому и мается русский мужик, что от самых начал жизнь его наперекосяк». Но о том, как эту самую историю разворачивать, Степан, по правде сказать, не имел ни малейшего понятия.
Окажись Белбородко, скажем, в предреволюционном Петрограде, он, даже при своих обрывочных исторических знаниях, мог бы послужить отечеству, потому как представлял бы, в какую сторону должны развиваться события. Можно было бы, например, затесаться в ряды революционных матросов и подмешать в самогон элениума, а то и пургена. Глядишь, и не было бы штурма Зимнего… Или, ежели бы провалился в прошлое до Первой мировой, можно было бы отправиться в Сараево и предотвратить убийство эрцгерцога Фердинанда. Тогда Австрия не объявила бы войну Сербии, а Россия не объявила бы войну Австрии. Глядишь, и не было бы Первой мировой… А с ней и революции, не к ночи будет помянута…
В этом же лохматом доисторическом веке не поймешь что к чему. «Белое пятно» на карте истории!..
– Ну чего, опамятовался? – хохотнул вой. – Тады давай кольчужку примерять, я ее, родненькую, с хузара дохлого, пока тебя крючило, стянул. Любят тебя боги, коли будешь с людинами, то и нам удача привалит.
Внутри бурлила веселая и жестокая сила. Степану вдруг захотелось оказаться в самой гуще битвы, рубить, рвать, топтать ногами. Он чувствовал запах крови, слышал ржание коней, видел, как корчатся поверженные враги. Да, он будет сражаться! Мужчина должен сражаться, иначе он – не мужчина.
Белбородко с трудом втиснулся в кольчугу – она была явно не по размеру. На боках и плечах кольца расползлись, и ладно сработанная бронь стала походить на встопорщенную рыбью чешую. Хазарину укороченный рукав прикрывал до половины предплечье, Степану же едва доходил до локтя. Стальной блин, который должен был находиться на груди, защищая солнечное сплетение и сердце, уполз выше и уперся боком в ключицу, набедренник едва доходил до бедренных костей, хотя по задумке «завода-изготовителя» должен был изрядно прикрывать ноги…
