Ветер в ивах полностью

Он фыркнул и на протяжении всего оставшегося утомительного пути обращался только к Кроту.

По прибытии в город они отправились прямиком на вокзал и оставили Жаба в зале ожидания второго класса, дав носильщику двухпенсовик, чтобы он присмотрел за ним. Потом отвели лошадь в гостиничную конюшню и сделали какие могли распоряжения насчет фургона и его содержимого. В конце концов медленный почтовый поезд высадил их на станции неподалеку от Жаб-холла, они сопроводили все еще зачарованного, засыпающего на ходу Жаба до самого порога, завели в дом и велели экономке накормить его, раздеть и уложить в постель. После этого они вывели свою лодку из ангара, поплыли домой и поздно вечером сели ужинать в своем уютном домике у реки – к великому удовольствию и радости Крыса.

Следующим вечером Крот, хорошо выспавшийся с утра и пребывавший в прекрасном расположении духа, рыбачил на берегу, когда к нему подошел Крыс, весь день навещавший друзей, которые жили вдоль реки, и собравший много слухов. Оказалось, что Жаб ранним поездом отправился в город и заказал там большой и очень дорогой автомобиль.

Крот давно хотел познакомиться с Барсуком. По общему мнению, тот был фигурой чрезвычайно важной, и, хотя редко показывался на глаза, его незримое влияние ощущали все окрестные жители. Но каждый раз, когда Крот обращался к Крысу с просьбой познакомить их, тот всегда уклонялся.

– Ладно, – говорил он, бывало, – вот появится он сам как-нибудь… он появится рано или поздно… тогда и познакомлю. Он отличный парень! Но принимать его нужно не только таким, какой он есть, но и когда он есть.

– А ты не можешь пригласить его сюда – на обед или еще под каким-нибудь предлогом? – спрашивал Крот.

– Он не придет, – просто отвечал Крыс. – Барсук ненавидит сборища, приглашения, званые обеды и все такое прочее.

– Ну а предположим, мы сами придем к нему? – не сдавался Крот.

– О, уверен, что это ему и вовсе не понравится, – испуганно отвечал Крыс. – Я никогда не осмеливался нагрянуть к нему без предупреждения, хотя очень хорошо с ним знаком. А кроме того, мы и не сумеем. В общем, об этом не может быть и речи, поскольку он живет в самом центре Дремучего леса.

– Допустим, – продолжал настаивать Крот. – Но ты сам говорил мне, что Дремучий лес – вовсе не опасное место.

– Да-да, так и есть, – уклончиво отвечал Крыс, – но думаю, что сейчас нам не стоит к нему идти. Пока не стоит. Путь неблизкий, и к тому же его в это время года может не оказаться дома. Он сам когда-нибудь появится, нужно запастись терпением.

Кроту ничего не оставалось, кроме как смириться. Но Барсук так и не появился, а каждый день приносил новые впечатления и развлечения, так что только после того, как лето прошло, когда холод, мороз и слякоть чаще всего заставляли их сидеть дома, а река разбухла и мчалась у них за окнами с такой скоростью, что ни о каком плавании на лодке и помыслить было невозможно, только тогда Крот поймал себя на том, что снова неотвязно думает об одиноком сером Барсуке, который ведет свою непонятную жизнь в глубокой норе в самом сердце Дремучего леса.

Зимой Крыс много спал – рано ложился, поздно вставал. Во время краткого дневного бодрствования иногда сочинял стихи или занимался делами по дому, и, разумеется, всегда кто-нибудь заходил к ним поболтать – звери рассказывали друг-другу разные истории и обменивались впечатлениями о событиях минувшего лета.

Оглядываясь назад, они понимали, какую великолепную главу с многочисленными яркими иллюстрациями составляет это время года в Книге Природы! На берегу реки в последовательной смене декораций разворачивалось грандиозное карнавальное шествие Лета. Первыми на сцену выступали, дефилируя вдоль кромки реки, лиловые вербейники, которые, потряхивая пышными спутанными локонами, заглядывали в зеркало водной глади, откуда им улыбались их собственные отражения. Не заставляя долго себя ждать, следом за ними являлись кипреи, нежные и мечтательные, как розовые облака на закате. Затем, взявшись за руки, в карнавальные колонны тихо вливались белые и сиреневые окопники. И наконец однажды утром на подмостки скромно выходил запоздавший застенчивый шиповник, и становилось ясно, словно об этом оповестили торжественные струнные аккорды гавота, что наступил июнь. Теперь ожидали выхода еще одного персонажа: юноши-пастуха – обольстителя нимф, рыцаря, возвращения которого ждут дамы, сидя у окна, принца, который поцелуем должен был разбудить спящее лето и возродить его к жизни и любви. И когда таволга, веселая и душистая, в янтарном камзоле, грациозно занимала свое место среди остальных участников, все было готово к началу спектакля.