И Филипп вдруг понял: он прокладывает лыжню. Прямо сейчас, для мамы.
Они поменялись местами; неокончательно, но отчётливо.
И ведь это уже давно: когда мама спрашивала его, как поменять фон в зуме. Когда он помогал папе поставить навигатор на телефон.
…Посмотрел в окно — небо чистое. Если не будет снега — их лыжню не завалит и завтра по ней кто-то пройдёт, наверняка. Хорошо, что они её проложили.
Перед сном закрыл глаза — и на изнанке век увидел снег, чистое поле. И на нём можно проложить лыжню; да и вообще, там можно сделать всё что хочешь. И цветы, и буквы. Надо будет завтра ещё сходить.
Красиво. Всё же у нас очень красиво, кто бы что ни говорил; деревья в морозном тумане, низкое солнце в дымке, кристаллики инея чуть отсвечивают фиолетовым.
— Эй! Опять застыл — опоздаем! — кричит мне Вадик.
Я поправляю респиратор и бегу догонять.
Никуда мы на самом деле не опаздываем, просто Вадик любит приходить в школу пораньше. Смотреть через окно — как включают кварц и школа начинает будто вибрировать светом, превращается в замок вампиров. Вадик тоже любит красивое.
Мы мёрзнем на холоде; в школу пока нельзя. Собирается народ; кто не хочет ждать на улице — забегают в магазин через дорогу купить сухариков или шоколадку, с ними легче пережить любые уроки. Потом звон хрустальных колокольчиков сообщает, что волшебство закончилось — лампы выключили, двери открыты.
Мы заходим в шлюз, там уже привычная толкотня — куртки, шапки, сменки. Я надеваю белые кроссовки — мне их купил папа. Мама ещё хмыкнула — куда белые, в нашу-то грязь! А папа сказал — пусть в школе бегает. Пока. А потом… кто знает. Мама сказала — до «кто знает» у него нога вырастет! А папа сказал — всё равно. Белые кроссовки — это значит, мы не сдаёмся, не теряем надежды. Мама, кажется, уже давно ни на что не надеется, только следит, чтобы мы вовремя меняли респираторы.
В общем, я надеваю кроссовки и думаю: смогу ли в них когда-нибудь выйти на улицу?
А пока выхожу в школьный коридор — там можно наконец снять респиратор. Массирую уши, щёки — у меня немеет лицо от этих резинок, отмечаю карандашом время. Фильтр в респираторе рассчитан на 16 часов, потом надо менять. Я за этим слежу — в прошлом году у нас одна девочка носила свой респиратор чуть ли не трое суток; ну и понятно, что с ней случилось. С тех пор детям в школах респираторы выдают бесплатно, чтобы не экономили. Потому что государство о нас заботится.
Школа превратилась в самое обыкновенное здание, волшебство закончилось. Мы проскакиваем мимо стенда «Ветряки — мой край родной».
На лестнице нас догоняет Лийка.
— Гриш, вы после школы куда? — спрашивает она.
— Никуда особо, — пожимаю плечами.
— Пойдёте со мной?
Я киваю. Не спрашиваю куда — понятно же, с Вадиком и Лийкой я пойду куда угодно. Даже и без них — куда угодно, лишь бы не сидеть дома. У папы три выходных — и они с мамой вечерами ругаются за весь месяц, догоняют. Мама говорит — надо уезжать с наших болот; папа же считает, тут и так нормально, а там, куда мы поедем, — ещё неизвестно.
Я тоже не знаю, где лучше. Слишком мало данных. И потом, я же говорю — у нас красиво.
Лийка сидит через проход от меня, и я вижу, как она рисует прямо на респираторе — всяких анимешных героев в длинных плащах, с мечами. У них рваные чёлки, боль в глазах, на щеках шрамы. Ну не у всех — это у неё выходит по-разному, от настроения. Сегодня так.
— Лия, — говорю я, — чего ты в тетрадке не рисуешь? Потом же утилизовать, жалко!
— Искусство мимолётно, — улыбается она, и я завидую её щедрости. Если бы я так рисовал, хранил бы каждую изрисованную салфетку!
Уроки тянутся дольше обычного, и я уже жалею, что не закупился сухариками. В столовой продают только «полезную еду», а в магазин из школы никто не выпустит — чтобы не принести лишний раз с улицы заразу. Но всему приходит конец — и нас отпускают на волю!
Идём сначала со школьной толпой, а потом сворачиваем к лесу. Тут людей всё меньше, а у кромки леса вообще никого нет — все в городе, у всех дела. А мы втроём можем быть свободны! Свободны!!!
— Ну так что? — спрашивает Вадик.
Лийка молчит. Она достаёт из кармана блокнот и рисует. Есть у неё такая особенность — не говорить словами, а рисовать. Однажды она нарисовала какой-то взрыв, и я реально испугался; а оказалось — всего-то физику отменили.
Но тут-то понятно! Башня и лопасти крестом — Лийка рисует мельницу.
— Ты с ума сошла! — шепчу я. — Нас заругают!
— Кто заругает? — Я по глазам вижу, что Лийка смеётся. — Там никого нет!
Мельница стоит на холме. Стоит как доказательство, что наши Ветряки названы так не в насмешку. Раньше тут и правда были сильные ветра — и они выдували с болот весь дурной воздух. Никому и в голову не приходило, что тут опасно жить, — всё было отлично. И мельница действительно работала, молола муку — хотя её давно уже мелют на мукомольном заводе. Но «мельничный» хлеб считался особенно вкусным, его даже возили из наших Ветряков в столицу. Ну и работающая мельница — главный туристический объект, конечно. Были времена — к нам ездили даже иностранцы!
