Коньковым ходом ходить так и не научился. Просто шёл по лыжне, не очень быстро — но всё же хорошо. А в детстве, лет в пять, когда его только-только поставили на лыжи, он больше всего любил ходить не на скорость, а протаптывать лыжню. По целине, по ровному белому снегу. И ещё делать всякие рисунки лыжами: шлёп, шлёп. Буквы, цветы… И потом придумывать, как выйти из рисунка — не оставляя лишних следов.
Но сейчас нравилось именно ехать по лыжне; снег был идеальный, скользил и не прилипал. Как же здорово! Просто — двигаешься, видишь деревья в снегу и ни о чём не думаешь. Только музыка в голове.
Это случилось недавно — Филипп стал слышать музыку, которой ещё нет. То есть — свою. Иногда пробовал играть, но руки мешали: получалось не то и не так, в голове — гораздо лучше.
Сейчас он шёл за папой, видел его красную куртку впереди и думал без слов, просто сочетаниями звуков. И это было хорошо — ничего не надо говорить, но они с папой вместе.
Да, вместе, — и папа тоже чувствует этот лес, и можно было спросить: видишь, как красиво? И он ответит: вижу — но вслух говорить ничего не нужно, всё ясно и так.
Лес никогда не был одинаковым, всё время менялся. И Филипп не смотрел специально, но всё замечал — будто картинки проходили сквозь него. Вот пень, на нём — снежная шапка странной формы, будто какая-то голова, памятник. Вот — длинный пласт снега свесился с ветки, как удав. Вот птица поползень бежит по стволу. А вот ключики на красной верёвочке, кто-то потерял — а кто-то нашёл, повесил на ветку. Наверное, в прошлом году повесил или ещё раньше — они успели заржаветь и уже ничего не откроют.
Ключики. Филипп вспомнил, как пропал ключ от двадцать второго класса, его все искали, возмущались — а потом Филипп нашёл его у себя в рюкзаке. И так стыдно было, и он не мог уже просто отдать его — оставил на подоконнике в туалете. И потом делал честное лицо, удивлялся, когда они нашлись.
Вообще за ключами в училище шла целая охота. Всем нужен был свободный класс — заниматься. И классов всегда не хватало.
Можно было сидеть внизу, ждать очереди — пока освободится класс, какой-нибудь педагог сдаст ключ. Или договориться с другим студентом: ты ещё долго будешь? Оставь мне потом ключ!
А можно было просто пройти по коридорам и случайно найти свободный кабинет. Но если ты занимаешься в таком случайно найденном пустом классе — тебя мог выгнать человек с ключом, это было такое право на класс: «У меня ключ!» Филипп с удовольствием освоил эту охоту и довольно быстро разобрался во всех тонкостях.
Некоторые классы неприятно гудели или, наоборот, сушили звук. В разных помещениях аккордеон звучал по-разному, и у Филиппа появились любимые кабинеты. Например, двадцать второй.
Однажды он пришёл туда с ключом, довольный, что охота удалась. Но там занималась Клочкова. «У меня ключ!» — сказал он, но Клочкова, продолжая терзать аккордеон, так посмотрела на Филиппа, что тот закрыл дверь и тихо-тихо пошёл к кофейному автомату.
Там встретил Артёма, и тот объяснил ему: на Клочкову никакие правила не распространяются, её выгонять нельзя.
— Её даже педагоги боятся! — добавил Артём.
— Почему? — не понял Филипп.
— Да потому что она дура! — объяснил Артём.
Потом Филипп слышал про Клочкову часто: она была дипломница, последний курс. И вела себя как дембель в армии — хотя остальные старшекурсники были вполне нормальными людьми. Костя вот тоже старше их с Артёмом на два года, но ведёт себя по-человечески. Она же ни с кем не дружила и в столовой всегда сидела одна.
Но всё же согласиться с Артёмом он не мог: мало ли дур на свете? А Клочкова такая одна, это не объяснение. И однажды Филипп услышал её из-за двери — и понял, сразу же: вот оно что.
Такой музыки он ещё не слышал никогда. Никакой тональности, никакого точного ритма — будто художник смешал самые яркие краски и просто выплеснул их на холст, не пытаясь изобразить ничего конкретного.
А потом ещё прошёлся по холсту ногами. Инструмент она, конечно, не жалела.
Филипп походил вокруг, а потом решился — в паузе открыл дверь.
— Закрыл быстро, — сказала она.
— Что ты играла?
— Ты по-русски не понимаешь? Ушёл!
Вот чего она такая? Вообще непонятно.
Но при этом — очевидно было, что она не просто так. Её злость — будто Клочкова имеет право. Всем нельзя, а ей можно.
…Филипп поискал её ВКонтакте — нету.
А потом они стояли с Костей и Артёмом и смотрели афишу концерта: Клочкова там играла последней. Музыка была обозначена незнакомым латинским словом, и композитор не значился.
— На следующий год и мы с тобой, Фил, будем играть, — сказал Костя. — Я и сейчас хотел, но меня Фёдор не пустил — рано ещё, не готов.
— А я не хотел, — ответил Фил, — вот весной, наверное, выучу Пьяццоллу нормально, и тогда можно.
И спросил осторожно, показав на Клочкову:
— Ты не знаешь, что она такое играет? — и испугался, что Костя тоже скажет: дура, вот и играет всякую муть.
— Своё, — объяснил Костя.
— Она сочиняет? Сама?…
— Ты что, не знал? Мне кажется, она вообще гений. Хотя и шизанутая.
И он тут же достал телефон и показал её канал на Youtube — он назывался Gеnакrокоdil.
