— Иду, — злобное Рожи. Взор на меня: — А ты… ничего больше мне от тебя не надо… сеструха! Посадят — сяду. А ты — вали нахуй!.. Раз так хочешь. Больше не потревожу. И не боись, писать не буду — усвоил урок. Живи, как знаешь. «По-людски». А я? А я буду — как умею, как получается.
Обида обидой, а переживания за Федьку были куда сильнее… предрассудков, сопливости и идиотизма.
Рожа не звонил. И я — как-то не решалась. Так ходила — передачку принимали, но к нему не пускали. Кто адвокат узнала, да толку? Избегал, что чертову болячку… Никакой конкретики, даже тупо сути… за что закрыли, что шьют — никто и на полслова не расщедрился.
Что жив, здоров — приходилось верить на слово.
И пусть предупреждал, просил никому не верить и сторониться, делать что-то да надо было: не пускать же всё на самотек? Ибо тогда уж точно посадят. Или, хотя бы, если и так, то лишь бы не максимум впаяли, учитывая-то УДО.
Бате сообщать пока не решалась (и что странное — никто иной тоже донести не удосужился), а вот с Мазуром поговорить бы хотелось. Мутный, то мутный. Может, чего боится. Но все-таки другом был: вон… из тюряги раньше времени вытащил, всем обеспечил. Бизнес на двоих открыли. Не крыса же он? Не думаю… что предатель — нелогично же как-то.
Да и вариантов так-то больше нет.
Мира? Ему сразу на Федьку было похуй, как и на меня (как оказалось) — потому даже пытаться не стану.
В общем, Мазуров. Как ни крути, а другого не дано.
Ритке позвонить, попытаться вновь выспросить номер — глупо, да и… беспокоить лишний раз эту «цацу» — себе дороже.
В магазин. В офис, к девчонкам.
Удивительно, «счета заморожены», как, помнится мне, говорил Федор, а магазин-то работает. Да еще как! Вон сколько зевак да клиентов.
Ну, да ладно. Оно и к лучшему: значит, Мажа при средствах. Если что — будет откуда дернуть капитал.
— А вы, я вижу, — захихикала я, строя непринужденность, улыбнулась старым знакомым, — все в работе. И никакая непогода не страшна!
— Да вот, — печально рассмеялась бухгалтерша Рожи. — Стараемся. Без Федора Романовича все разваливается. И так неделя простоя чего нам стоила… Ох, да ладно, — махнула рукой. — Не будем о грустном. Как там Рогожин? И, кстати, за что его?
— Да черт его знает, — звонкий, горький мой вздох. — Причем относительно всего. Молчат… и хоть застрелись. А Мазуров? Он здесь бывает?
— А как же!.. Правда, редко. Но бывает. А что? — удивленно.
— Да связаться хотела. Поговорить. Может, он что толковое подскажет или поможет. Не могли бы Вы мне дать его номер телефона? Или мой номер, адрес ему передать?
— Давай лучше твои контакты. А то… сама понимаешь, мы люди маленькие — нам велено никому ничего такого не предоставлять. Тем более, он его сменил недавно.
От изумления невольно вытянулось мое лицо. Но не прокомментировала.
— Ладно, где можно чиркнуть?
Улыбнулась добро женщина:
— Да вот тут, — и подала мне чистый А4 лист бумаги и ручку…
И снова суббота. Женька рванула к своим. А я — вот уже которую неделю не решаюсь, оправдываюсь… всем, чем только могу.
Увидят, почувствуют, что что-то не так. Да и мать втихую начнет про Федьку вновь расспрашивать — а врать… не смогу. Не хочу.
А потому лучше уж так — на расстоянии. В наглую. Дома. В четырех стенах. Уборка, глажка, покушать приготовить, диплом, в конце концов (который уже сродни проклятию… особенно сейчас, когда в голове один Рожа) — в общем, есть чем заняться.
…
Стук в дверь. Неспешно пошаркать, в голове отчаянно перебирая варианты: кто это? Опять реклама? Но чего тогда так поздно, вечер уже.
Предусмотрительно в глазок: черт, темно, как всегда.
— Кто там? — робко.
— Мазуров. Помнишь такого? — тихий смех. — Друг Рожи, Федьки.
Тотчас прокрутить барашек, распахнуть дверь.
Странная, довольная ухмылка гостя.
— П-проходи-те, — замялась, заикнулась я, завидев, что не один он. Следом за ним — еще двое. Охрана?
Бегло осмотрелся по сторонам Валик:
— Одна?
Колкий холод, предчувствие охватило меня, стегая кожу.
Несмело, лихорадочно закивала я головой. Хрипло:
— Да. Ну… — растеряно протянула. Завертелась по сторонам. — Проходите, хотите… на кухню. Может, чаю?
— Да я так, ненадолго, — еще шире его загадочная улыбка. И вроде добрый, радетельный вид строит — а так и веет каким-то цинизмом, ложью.
Обмер посреди коридора. Пристальный, сверлящий взгляд мне в глаза:
— Ты же ходишь к Феде?
— Ну… да, — несмело пожала я плечами. — Правда, уже не пускают, но передачки…
— Вот и передай, — резво, грубо, пресекая мою речь. Губы сжались в гримасу гнева. — «Налажал — сядь, а не выебаваешься». Запомнила? — едкое; в очах заплясали черти.
Поежилась я, чувствуя, как нечто жуткое происходит сейчас. Как судьбы наши рушатся… вдребезги, разлетаясь на осколки.
По спине прошелся терновыми шипами страх.
— Он говорит, что это подстава, — тихо, машинально, сама даже до конца не осознавая.
Рассмеялся Валентин ядовито:
— И ты ему веришь? — желчью. Чувствую. Казалось, кожей уже ощущаю липкость его гнили, притворства, предательства…
— А ты? — удивленно.
