В своих отношениях с дядей мальчик видел нечто большее, чем контакт дядя-племянник. Росший без отца, Лёша подсознательно искал вокруг себя старшего мужчину, которому можно было бы довериться, под защитой которого можно было бы оказаться, с кого бы имело смысл брать пример мужского поведения. Мальчик доверял своему дяде всецело, проецируя значение его личности для себя не иначе, как отцовское. Да, в своём дяде Лёша видел своего недостающего отца. Бессознательно, сам того не понимая и не прилагая к этому усилий. Он доверял своему дяде, как если бы он был по-настоящему его отец. Он брал с него пример, так как никого другого из ближайших по возрасту к отцовскому старших мужчин Лёша не знал. Модель мужского поведения дяди была для Лёши абсолютной путеводной звездой, эталоном для подражания. Что бы дядя ни делал, чем бы ни занимался, что бы ни говорил, как бы ни шутил, вся эта информация считывалась сознанием Лёши как готовая к применению модель социального поведения мужчины и записывалась там на корочку. Сомневаться в верности дядиной позиции, а уж тем более оспаривать или осуждать её мальчик был не в состоянии. Он даже не мог себе представить, что такое вообще возможно.
Уткнувшись в подушку и слушая, как где-то неподалёку стальной клинок ходит по точильному камню взад и вперёд, мальчик с ужасом пытался представить, что надо пойти и сделать. С диким ужасом. Конечно же, он был уже достаточно взрослый, чтобы понимать многие происходящие вокруг вещи. И он часто слышал от одноклассников рассказы, как их отцы кого-то подстрелили на охоте и кого-то притащили в дом на съедение. То, что свинина и говядина, курица и утка, рыба и ракообразные до того, как появиться на кухонном столе в супе или котлетах, жили полной жизнью, было не откровение. Лёша это знал и принимал, как данность.
Однако тут было совершенно другое дело. Лёша должен сам, лично, поучаствовать в убиении животного. То есть, на его глазах, которые ещё поблёскивали детским светом, должны были заколоть поросёнка, и он должен был принимать в этом процессе самое непосредственное участие. Проще говоря, один из этих бедных поросят, которых Лёша чуть ни каждый день бегал кормить, сейчас умрёт у него на руках. От его, можно сказать, рук. Эта перспектива настолько остро воспринималась мальчиком, что опоясывала всё его естество широкой удавкой дикого страха.
Лёша ещё никогда не видел, как кто-то умирал. И он никогда никого не убивал, кроме, разве что, назойливых сезонных насекомых и самостоятельно засыпающих через час после поимки рыбок, выуженных на ближайшем пожарном пруду. Он вообще никому не желал зла, а уж тем более смерти. А как представить, что поросёнка сейчас будут резать по живому вон тем длинным ножом, да на его глазах – мурашки стояли дыбом по всему телу мальчика.
Однако, что он мог сделать? Ничего он не мог сделать. Ничего. Ничего… Всё происходящее было выше его «хочу-нехочу», выше его личной воли. Мамы рядом не было, она должна была приехать только в конце недели. Лететь же в панике к бабушке, человеку, пережившему войну и повидавшему на своём веку событий, куда страшнее, чем заколотый поросёнок, коих в деревне кололи с регулярным постоянством, было просто очень стыдно. Поэтому, в отсутствие какой-либо надежды, Лёше пришлось взять себя в руки и внимательно слушать указания дяди. Суть его помощи заключалась в том, что надо было дождаться, пока дядя повалит поросёнка на землю, и потом сесть коленями на его задние ноги, придавив их и обездвижив на время, пока дядя будет колоть.
События, которые развивались дальше, мальчик воспринимал, как в каком-то бреду. Отобрав в загоне нужного поросёнка, дядя выманил его в коридор сарая, закрыл за ним дверь, чтобы не выбежал второй, и зажал голову поросёнка между ног, чтобы тот не убежал, пока дядя собирался с мыслями и делал последние приготовления. Поросёнок был ещё сущий ребёнок, от силы доходя весом килограмм до двадцати. Тощие бока, не успевшие в силу возраста набрать вес, изгибались ужом, пытаясь освободить зажатую между дядиных ног голову. Нервно хрюкая, поросёнок брыкался во все стороны, достаточно больно колотя передними копытами по ногам дяди, что накаляло и без того нервную обстановку. Дядя решил, что колоть его надо на улице, чтобы не пугать второго поросёнка, иначе он может потерять в весе. Накинув петлю из плотной верёвки на шею поросёнку, дядя вывел его из сарая, как на поводке, и скомандовал Лёше быть готовым.
Повалив поросёнка на бок, дядя сел на него всем весом в районе передних ног, и только после этого понял, что колоть ему просто не куда. Придавленный поросёнок истошно визжал и так отчаянно брыкался ногами, что подлезть ножом ему под нужное ребро не представлялось возможным, так как, элементарно, там располагалась опорная нога дяди. Изрядно нервничая, дядя закричал на Лёшу, чтобы тот очнулся и придавил задние ноги свиньи. Лёша опустился коленями на окорочок поросёнка, прижал дрыгающиеся копыта всем своим весом и зажмурил глаза в ожидании самого страшного.
