Подобного «совлечения всех культурных одежд и покровов» Вяч. Иванов принять не мог. Если идти в этом до конца, то по смыслу и по последствиям оно совпадало с призывом «обнажимся!» в рассказе Достоевского «Бобок». Тот же зов распада, разложения и смерти. Для Вяч. Иванова такое бегство в Лету беспамятства означало предательство по отношению к тем, чьими наследниками были и Гершензон, и он сам – и к Чаадаеву, и к любимому старшему другу и учителю Владимиру Соловьеву, враждебно относившемуся к буддийской устремленности в «нирвану», в ничто. Святой Фома Аквинат когда-то сказал: «Мы карлики, стоящие на плечах гигантов». Духовная традиция и культура всегда были живы памятью, что и делало человека человеком, а не одним из биологических видов. Недаром хоровод муз вела за собой Мнемозина.
Отвечая Гершензону, Вяч. Иванов писал: «То умонастроение, которое Вами в настоящее время так мучительно владеет – обостренное чувство непомерной тяготы влекомого нами культурного наследия, – существенно проистекает из переживания культуры не как живой сокровищницы даров, но как системы тончайших принуждений… Для меня же она – лестница Эроса и иерархия благоговений. И так много вокруг меня вещей и лиц, внушающих мне благоговение, от человека и орудий его, и великого труда его, до минерала, – что мне сладостно тонуть в этом море… – тонуть в Боге…
“Опроститься” – вот магическое слово для интеллигенции нашей; в этой жажде сказывается вся ее оторванность от корней. Ей мнится, что “опроститься” значит ощутить корень, пустить в землю корень. Таков был Лев Толстой, который должен закономерно привлекать Вас. Иноприроден ему был Достоевский, закономерно Вас отталкивающий. Этот “опрощения” не хотел, но то, что писал он о саде, как панацее общежития, и о воспитании детей в великом саду грядущего, и о самом “заводе” в саду – есть духовно-правая и исторически-правдивая не мечта, а программа общественного действия. Опрощение – измена. Забвение, бегство, реакция трусливая и усталая. Несостоятельна мысль об опрощении в культурной жизни столь же, сколь в математике, которая знает не только “упрощение”. Последнее есть приведение множественной сложности в более совершенную форму простоты, как единства. Простота, как верховное и увенчательное достижение, есть преодоление незавершенности окончательным свершением несовершенства – совершенством. К простоте вожделенной и достолюбезной путь идет через сложность. Не выходом из данной среды или страны добывается она, но восхождением. На каждом месте – опять повторяю и свидетельствую – Вефиль и лестница горизонта. Это путь свободы истинной и творчески-действенной; но пуста свобода, украденная забвением. И не помнящие родства – беглые рабы и вольноотпущенники, а не свободно-рожденные. Культура – культ предков, и, конечно, – она смутно сознает это даже теперь, – воскресение отцов»[373]. Переписка эта продолжалась месяц – с 17 июня по 19 июля, – до того дня, когда Вяч. Иванов и Гершензон покинули здравницу.
5 августа 1920 года Вере Ивановой исполнилось 30 лет. В этот день поэт написал последний, девятый, незавершенный сонет цикла «De profundis amavi», который слагался тем летом. Цикл имел характер исповеди за всю жизнь. Это был напряженный, горячий, покаянный разговор с Богом, где душа открывалась до последней глубины, где вспоминался пережитый опыт встречи с любовью милующей и спасающей из бездны.
Память о Лидии – главной утрате в жизни – несла в себе одновременно воспоминание и притчи о блудном сыне, возлюбившем прекрасное творение больше Творца, и о мучительном очищении через страдание, о пути к любви небесной через любовь земную.
Последний, девятый сонет стал одним из самых глубоких, открытых и личностных в русской поэзии признаний Богу в любви. Вяч. Иванов обращался к Нему необычайно доверительно и вместе с тем благоговейно – как к ближайшему другу и Владыке всей своей жизни, ее смыслу и цели:
