Тем временем подраставший Дима крепко подружился с двумя своими сверстниками, сыновьями профессора А. Д. Гуляева, – «Мишатом и Шуратом», как называли их дома на тюркский манер. Вместе ребята предавались веселым том-сойеровским шалостям в этом жарком восточном городе: бултыхались в маслянистой каспийской воде (рядом находились нефтепромыслы), подсматривали в щелку за представлением в цирке шапито, раздобыв где-то ведро и оловянный стаканчик, продавали жаждущим за копейку питьевую воду. Однажды Дима даже утянул у отца папироску и с очень важным видом попытался прикурить у какого-то прохожего. Долго ничего не получалось, пока прохожий не заметил, что юный «курильщик» засунул папиросу табаком в рот, а к огню подносит мундштук. Диму подняли на смех, оскорбив в лучших чувствах – стремлении казаться взрослым и независимым. Баку в его мальчишеской памяти остался таким: «На базаре – красные, зеленые, золотые горы овощей и фруктов, живописные продавцы в белых халатах. С торжественной гримасой презрительно переходят улицу верблюды. Вдали виднеется лес нефтяных вышек. В порту важно покачиваются пароходы, море украшено разноцветными пятнами нефти»[379].
Но в отличие от яркого и праздничного города школа, где учился Дима, запомнилась ему скучной и казенной. Плохо усваивал он обязательные в Баку уроки тюркского языка, не готовил домашние задания, писал небрежно, с помарками, постоянно опаздывал. Учитель, вызывая Лидию в школу, пенял ей, что сын профессора учится из рук вон скверно. Зато отец никогда не наказывал и не ругал Диму за плохую учебу. Он понимал, что советская школа в Баку – это не Первая классическая гимназия в старой Москве, и считал, что гораздо большему мальчик научится дома, слушая беседы взрослых. Дима развивался свободно. В восемь лет (видимо, не без участия Вяч. Иванова) он начал читать Достоевского. Лидия ужасалась этому, пыталась воспрепятствовать такому «раннему развитию», которое, как она считала, может лишить ребенка детства и повредить его психике, но ничего не помогало. Дима читал Достоевского запоем и уже пытался сочинять сам.
Проникся он и интересом к лекциям университетских профессоров – слушал их тайно, спрятавшись на хорах в аудитории. Лидия Иванова вспоминала, как однажды застала его там. Мальчик затаив дыхание внимал рассказу профессора о неудавшемся бегстве Людовика XVI из Версаля и поимке его в Варенне.
Жизнь в курительной комнате тем не менее была тяжелой. От бесчисленных клопов едва спасал керосин, которым приходилось постоянно пропитывать кровати. Дима несколько раз переболел острым бронхитом, а Лидию на два месяца свалил брюшной тиф.
На выручку Ивановым из Петербурга приехала свояченица Ф. К. Сологуба Александра Николаевна Чеботаревская. Она сняла комнату в Баку, где выхаживала Лидию после болезни. Тогда же ей пришлось заботиться и о Вяч. Иванове, заболевшем желтухой. В семье она получила домашнее прозвище Кассандра. Как когда-то М. М. Замятнина, А. Н. Чеботаревская на какое-то время стала хранительницей дома Ивановых, если так можно было назвать бывшую курительную комнату, отгороженную брезентом. Эта безбытная, творческая семья всегда нуждалась в добрых и заботливых помощниках, и они почему-то неизменно находились.
Летом 1922 года Ивановы вместе с Кассандрой и несколькими знакомыми из университета отправились отдохнуть на полуостров Зых неподалеку от Баку, наняв там несколько комнат. На Зыхе Ивановы бывали и прежде. Скупой пейзаж с небогатой цветовой гаммой, каменистая, поросшая сухой травой земля обладали тем не менее особой, притягательной для сердца красотой. Здесь водились змеи, к которым Вяч. Иванов относился трепетно, помня их символику в античной мифологии. Да и сам вид этих мест чем-то напоминал землю Греции.
Между Баку и Зыхом ходил пароход «Меве» (от немецкого «Möwe» – чайка). Когда Ивановы возвращались, Дима, засмотревшись на что-то, положил правую руку на борт. Пароход начал отчаливать, но вдруг неожиданно его качнуло обратно сильной волной, и ладонь мальчика зажало между бортом и столбом. Диму сразу же отвезли в клинику, где хирург был вынужден ампутировать ему на правой руке четыре пальца, кроме большого. Дима остался левшой. Это увечье впоследствии уберегло его от мобилизации и возможной гибели на фронтах Второй мировой, куда он всеми силами стремился.
В детской памяти сына Вяч. Иванова сохранился и духовный облик отца, определявший атмосферу и настрой всей семьи: «С самых рассветных сумерек моей религиозной жизни я храню в себе чувство всеобъемлющей религиозной атмосферы, которая исходила от Вячеслава. Более точно – атмосферы евангельской. В Баку – и позже в Италии – не было ежедневного чтения Евангелия, как случалось это раньше. Но Евангелие было у Вячеслава настольной книгой, как стало оно у меня несколько лет спустя, когда я тяжело заболел. Об евангельских притчах Вячеслав часто говорил во время застольных семейных бесед, и чувствовалось в неожиданном волнении голоса непосредственное движение души к Христу и Благой Вести, Христом принесенной»[380].
