Христианство стало для Ольги Шор сознательным выбором. В зрелом возрасте она приняла православие, которому оставалась верна всю жизнь. В 1921 году Ольга Шор приняла участие в создании Государственной академии художественных наук (ГАХН) и стала ее ученым секретарем. Академия размещалась в здании бывшей Поливановской гимназии (Пречистенка, 32). Ее целью было объединить усилия свободной творческой интеллигенции, оставшейся в России. В ГАХН сотрудничали такие выдающиеся деятели русской мысли и культуры, как отец Павел Флоренский, философ Г. Г. Шпет и другие. Академия просуществовала несколько лет и была закрыта.
Долгие беседы с Ольгой Шор приносили Вяч. Иванову великую радость. Словно бы продолжался «симпосион», знакомый со времен «башни». Поэт обрел верного друга, с которым его соединил духовный путь, озаренный евангельским светом. Но это была лишь прелюдия к их будущему многолетнему общению.
Последние месяцы перед отъездом проходили у Вяч. Иванова в прощании с бесчисленными московскими знакомыми. Он посещал многие дома, порой читал там лекции при большом скоплении народа. Но когда его просили почитать стихи, он обычно отказывался. Бакинский период не был богат поэтически.
К комнате Вяч. Иванова в Доме ученых порой выстраивались огромные очереди из желающих увидеться с ним. Об одном эпизоде О. А. Шор рассказывала в письме Ф. А. Степуну от 30 июня 1963 года: «Приблизившись, я увидела среди толпы Пастернака. Он, слегка склонившись, что-то карандашом чертил в записной книжке. “Зачем Вы здесь стоите, Боря?” – подошла я к нему. Он вскинул свое смуглое лицо белого араба, сверкнул своими пронзительными, темными, с безуменкой, глазами. – “Зачем стою? – отозвался он грудным, немного театральным голосом, – пришел сюда со своими техническими сомнениями, да и не только техническими”. Я рассмеялась: “Помилуйте, я не столь индискретна, чтобы задавать такие вопросы. Спрашиваю, зачем Вы стоите в общей очереди”. Мы прошмыгнули боковым ходом. Боясь опоздать в соответственное учреждение, я сразу ушла. До сих пор сожалею, что не осталась тогда при их последней встрече. Быть может, та беседа подтверждала Ваше восприятие Пастернака, как последнего символиста»[404].
Наконец настал день отъезда. Он приходился на 28 августа 1924 года – день блаженного Августина, которого Вяч. Иванов, как и Ольга Шор, глубоко почитал. До вокзала доехали на машине, едва успев на поезд. Многие пришли, чтобы проводить Вяч. Иванова, покидавшего Москву – свой родной город, где все было памятным и любимым. Но другой, давно ставший не менее родным, властно звал к себе. Вяч. Иванов говорил: «Я еду в Рим, чтобы жить и умереть там». Путь лежал от Третьего Рима к Первому – к средоточию вселенной.
Пройдя проверку паспортов на границе, Ивановы вместе с другими пассажирами продолжили свой путь. В вагоне их соседкой оказалась изящная циркачка-карлица, которая ехала на гастроли и везла с собой огромного добродушного сенбернара. Лидия потом вспоминала, как Вяч. Иванов поднимал и укладывал карлицу на ночь в сетку для багажа. С сенбернаром, ехавшим в соседнем купе, он тоже подружился, несмотря на то, что семейным тотемом неизменно оставался кот, а пес напоминал о собаках Гекаты, плачевной судьбе Актеона и трехглавом Цербере из царства мрачного Аида.
Когда позади за окном промелькнул лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – Вяч. Иванов торжественно откупорил бутылку. Его России уже не было. Он уезжал совсем из другой страны. Но не было и старой Европы, хотя уклад и формы жизни еще порой могли показаться прежними.
Миновав Ригу – первый заграничный город на их пути, – на третий день после отъезда из Москвы Ивановы приехали в Берлин. Здесь они провели несколько дней. Город этот стал одним из первых приютов русской эмиграции, ее своего рода «перевалочным пунктом». Многие думали, что в скором времени большевизм рухнет, и ждали, когда смогут возвратиться домой. Были и те, кто не определился, останется ли в зарубежье или вернется в Россию. Из живших в те годы в Берлине возвращение выбрали Андрей Белый, Илья Эренбург, Алексей Толстой, Виктор Шкловский. Во время заграничных поездок бывали здесь и те, кто изначально и сознательно связал свою судьбу с советской Россией – Владимир Маяковский и Сергей Есенин. Им не раз доводилось встречаться с живущими в Берлине соотечественниками. По пути в Прагу в 1922 году останавливалась в германской столице и Марина Цветаева. Издавались в Берлине многочисленные русские газеты и журналы, работали издательства самых разных направлений.
Но вместе с ростом понимания того, что большевики утвердились в России очень надолго, берлинская эмиграция все более и более становилась парижской. А с приходом к власти Гитлера она почти полностью сошла на нет.
