Тем временем Лидия и Дима по-прежнему находились в Баку, ожидая возвращения отца. И вдруг, как гром среди ясного неба, – телеграмма от Вяч. Иванова: немедленно собирать все вещи и ехать в Москву. В чем же была причина такой поспешности? Поэт получил шестинедельную командировку в Венецию по случаю открытия Советского павильона на Биеннале, да к тому же вместе с семьей, что могло показаться в те годы делом уж совсем неслыханным. После посещения Биеннале ему разрешалось поехать в Рим для продолжения академических занятий. Фактически это была бессрочная командировка. Получить ее, равно как загранпаспорта и визы, помогли О. Д. Каменева и, конечно же, прежде всего Луначарский, к которому Вяч. Иванов обратился с этой просьбой после их общего участия в пушкинских торжествах. Догадывался ли Луначарский, что Вяч. Иванов уезжает в Италию навсегда? По всей вероятности, да. Иванов и сам почти и не скрывал этого. Что же подвигло Луначарского принять положительное решение? Наверное, вспомнились ему «башенные среды», на которых он постоянно бывал, бесконечные упоительные ночные споры и беседы, атмосфера удивительной свободы и открытости, горящие свечи, бросающие теплые отсветы на оранжевые и красные ткани, радушие и приветливость хозяев… И интеллигент в очередной раз победил в наркоме большевика.
Приехав в Москву, Лидия Иванова и Дима поселились вместе с отцом в Доме ученых на Пречистенке. Здесь семье предстояло прожить еще два месяца до отъезда. Лидии пришлось сходить за вещами, оставшимися в их комнате в Большом Афанасьевском переулке. Вид этого жилища отозвался в ней горестными воспоминаниями.
Дима под влиянием своих бакинских сверстников сделался большим советским патриотом и очень огорчался, что отец не позволяет ему вступать в пионеры. Впрочем, желание это вскоре развеялось.
А у Вяч. Иванова завязалась тогда крепкая дружба с человеком, без которого невозможно представить всю последующую жизнь поэта и его семьи. Это была Ольга Александровна Шор, друг и неоценимая помощница, потом хранитель наследия и комментатор Собрания сочинений, первый биограф Вяч. Иванова. На его лекцию в Обществе свободной эстетики она попала впервые еще четырнадцатилетней московской гимназисткой. Туда ее тайком привела мать, одна из основательниц этого Общества, поскольку публичные лекции гимназистам посещать запрещалось. С тех пор Ольга Шор внимательно следила за всеми выступлениями Вяч. Иванова, жадно читала его книги, прекрасно знала стихи. Юность не мешала ей глубоко понимать сложнейшие ходы мысли в ивановских статьях, мифологические пласты и культурные коды в его поэзии.
Происходила Ольга Шор из высокообразованной еврейской музыкальной семьи. Ее отец, Александр Шор, был замечательным рояльным мастером. Для него в Московской консерватории даже создали специальную кафедру. Сестра Вера стала прекрасной скрипачкой, брат Юрий – виолончелистом. Дядя, Давид Шор, был знаменитым пианистом и педагогом, а его сын Евсей кроме музыкального образования получил еще и философское в Московском, а затем и в германских университетах. Он также был поклонником Вяч. Иванова и считал своим долгом познакомить немецкого читателя с его творчеством. Он перевел и издал брошюрой статью «Русская идея», а в 1932 году – отдельной книгой работы Вяч. Иванова о Достоевском. Длительное время Евсей Шор и Вяч. Иванов переписывались. После прихода к власти Гитлера, при котором книга Вяч. Иванова попала в число запрещенных, Шор уехал из Германии в Палестину, куда к тому времени перебрался его отец. В Израиле Евсей Давидович жил до своей кончины в 1974 году. Вместе с женой он основал в городе Холоне консерваторию.
Ольге Шор знатоки прочили блестящее будущее в балете, как когда-то матери Вяч. Иванова, Александре Дмитриевне, – успех на поприще певицы. Но и та и другая выбрали тишину и глубину. Ольга Александровна училась во Фрейбурге, где познакомилась с Федором Степуном и Сергеем Гессеном. Но, в отличие от них, неокантианством она не увлеклась. Центральными в мировой культуре для Ольги Шор стали три великих имени – Платон, блаженный Августин и Микеланджело. Живопись и скульптура говорили ей не меньше, чем богословие и философия. Еще в молодости она начала создавать свою систему мысли, которую назвала «мнемологией» – учение о Памяти как основе Бытия. В записях Ольги Шор об этом говорилось так: «Блаженный Августин впервые указал связь Памяти с началом тождества, отметив Память в человеке как его благороднейшую способность. Это именно она – Память – удостоверяет наше бытие, неизменно настаивая на тождественности души самой себе… Действие Памяти обращает принцип тождества в начало Жизни. Память есть не только способность души, но и действие духа. Духа животворящего»[403].
Нет нужды говорить о том, насколько близки были такие мысли Вяч. Иванову. Его спор с Гершензоном в «Переписке из двух углов» явил собой замечательный образец защиты культурной памяти против беспамятства.
