Вячеслав Иванович обрадовался прекращению высокопарного панегирика и поддержал Маяковского. Он пересел на одну из парт, чтобы лучше видеть Маяковского, и Маяковский начал читать свои стихи – просто, отчетливо и громко, как всегда, превосходно. В. Иванов слушал Маяковского очень внимательно. Был перерыв. Пили чай… В. Иванов сидел рядом с Маяковским. Они говорили о поэме “Про это”, которая была недавно закончена Маяковским. В. Иванов говорил с Владимиром Владимировичем, как с хорошим, добрым знакомым, хотя они встречались нечасто. В. Иванов говорил: “Мне ваши стихи чужды. Я такого построения стиха и такой лексики для себя не могу представить. Но это и хорошо. Потому что было бы ужасно, если бы все писали одинаково. Мне ваши стихи кажутся чем-то похожим на скрежет, как будто бы режут по стеклу чем-то острым. Но это, вероятно, соответствует тому, что вы чувствуете. Я понимаю, это должно волновать нашу молодежь”. Говорилось это вполне сочувственно…
Встреча с Маяковским произвела на Вячеслава Иванова хорошее впечатление, и он потом тепло вспоминал о шумном и порывистом появлении Маяковского в этом затхлом собрании “любителей российской словесности”»[401].
Вяч. Иванову всегда хватало широты восприятия и способности оценить масштаб поэта, пусть даже глубоко чуждого ему. Ахматова говорила, что после Маяковского писать по-прежнему было уже невозможно. Но и Маяковский, когда-то призывавший «сбросить Пушкина с корабля современности», на самом деле очень хорошо знал, кто чего стоит в русской поэзии. Он мог говорить грубо и пренебрежительно о той же Ахматовой, мог на мотив известной, не очень приличной песни «Ехал на ярмарку ухарь-купец» пропеть ее «Сероглазого короля». Но когда в начале 1920-х годов до него дошел ложный слух о смерти Ахматовой, он был глубоко потрясен и опечален. И в Вяч. Иванове, совершенно чуждом ему с точки зрения стиха, он не мог не уважать большого поэта. Впрочем, такое отношение у Маяковского распространялось даже на открытого врага – достаточно вспомнить, каким величавым и достойным в своем отчаянии в поэме «Хорошо!» изобразил он Врангеля, покидающего Крым.
Навестил в эти дни Вяч. Иванов и Валерия Брюсова в его доме на Мещанской улице, 30. Разговор двух старых друзей был нелицеприятен. Вяч. Иванов упрекал Брюсова в том, что он сделал со своим поэтическим даром, пытаясь вписаться в новую эпоху, «шагать в ногу со временем», как говорили позже. Брюсов всегда поклонялся силе и власти и любил властвовать сам. Ему принадлежали, наверное, самые антипушкинские строки в русской поэзии:
Вяч. Иванов вслед за Пушкиным хорошо знал: отвратительно и то и другое.
Брюсов был болен воспалением легких. Он собирался к Максимилиану Волошину в Коктебель, еще не зная, что и эта поездка, и встреча с Вяч. Ивановым станут для него последними.
Тогда же Вяч. Иванов навестил и отца Павла Флоренского, жившего по-прежнему в Сергиевом Посаде. Теперь, кроме священнического служения, он работал в Комиссии по охране памятников старины и искусства Троице-Сергиевой лавры. Вместе со своими товарищами – искусствоведом Ю. А. Олсуфьевым, историком С. П. Мансуровым, отцом Сергием Сидоровым и М. В. Шиком, будущими священномучениками, расстрелянными 27 сентября (в день Воздвижения Креста Господня) 1937 года на Бутовском полигоне, отец Павел Флоренский участвовал в спасении от поругания воинствующими безбожниками мощей преподобного Сергия Радонежского, тайно вынеся их ночью из храма, заменив другими останками, а затем спрятав в надежном месте. После этой встречи с отцом Павлом Флоренским Вяч. Иванов вернулся особенно вдохновенным и просветленным.
