При звездах возвращался домой. Пожевав хлеба, ненадолго засыпал и потом, проснувшись, до рассвета лежал с открытыми глазами в тяжелом приступе душевной муки.
Через неделю его трудно было узнать: обострились скулы и нос, на худом смуглом лице блестели большие темные глаза.
За эту неделю он пришел к твердому решению — вычеркнуть Наташу из своей памяти. Больше она для него не существовала.
Но прошла еще неделя. И однажды Щепин, которого Колька провожал по ночному городу, сказал, прощаясь:
— А напрасно ты, Черный, так сразу Наташу к отлучению приговорил. Хорошая она девушка. Туда, к этой компании перешла? Так ведь тоже нужно понять, почему и как? Может быть, просто там ей веселее. Танцы, балы у них бывают, маскарады. Понять сначала надо человека, а заочные приговоры к добру не ведут. Встретился бы ты с ней, чертушка колючий, поговорил бы.
Колька привык доверять Щепину, он видел в его обыкновенности и простоте что-то необыкновенное, не похожее на других. И слова Щепина все чаще заставляли его задумываться.
Теперь он шел на этот диспут, ругая себя за слабость, и в то же время знал, что увидеть Наташу, — не говорить с ней, а просто из толпы взглянуть на нее — ему необходимо.
В широком вестибюле ярко сияли бра по обеим сторонам лестницы, устланной ковром. Пахло духами.
Конкордийцев встретили при входе два распорядителя в гимназических мундирах с голубыми повязками на рукавах. Бойкие, причесанные на пробор, они провели их в раздевалку. Там девушки-гимназистки, тоже с голубыми повязками, приняли разномастную одежонку конкордийцев. Братья Сорвачевы, сдавая свои испачканные машинным маслом бекеши, смущенно переглянулись и, обдергивая пиджачки, подхохотнули, подмигнув друг другу в трюмо: «Дескать, не робей, братуха, держи нос кверху!»
— Вы, господа, наверное, в первый раз к нам в гости? — прощебетала остроносая девица в бараньих кудряшках над круглым лбом. — Как подниметесь по лестнице, так направо — дверь в зал. Скоро начнется.
— Мерси, сударыня, — шутливо раскланялся Донька. — Вы очень любезны. А не скажете ли, что у вас сегодня, так сказать, на первое блюдо?
Женя прыснула, зажимая рот рукой.
Кудрявая девица тоже улыбнулась: ей явно понравился долговязый Калимахин:
— Сегодня философский доклад Кошменского. Его надо послушать. Он очень, очень увлекательный оратор. Не пожалеете.
Задребезжал звонок.
Небольшая эстрада, обитая по краям бархатом, на ней блестящий аспидно-черный рояль, на стенах картины в тяжелых золоченых рамах, а в зале лакированные венские стулья. Вся эта обстановка барской гостиной подавила Сорвачевых, Кольку и даже Доньку. Все смирно сели рядком у стенки, поближе к двери.
Гимназические мундиры, студенческие тужурки, черные костюмы, большинство девушек было в форме, но кое-кто пришел в бальных платьях. В руках девушек, как разноцветные птицы, трепетали веера.
Колька вытягивал шею, хотел увидеть Наташу. В первом ряду он узнал Бибера, Герасимова, а около эстрады сидели Адунин и Русинов, тот самый Русинов, который во время матча с командой «Спорта» чуть было не сломал ему ногу.
На эстраду вышел Игорь Кошменский. Его встретили хлопками.
На нем был черный костюм, ослепительно белая сорочка и галстук-бабочка.
Начало речи Колька прослушал: он все время скользил глазами по рядам, стараясь среди девичьих голов узнать знакомый затылок и шею в легких завитках волос. Но, кажется, Наташи не было.
Игорь Кошменский говорил круглыми фразами, легко и красиво построенными периодами, устремив свои большие темные глаза в пространство поверх голов. Он иногда наклонялся к столику, брал в руки тетрадку, взглядывал на заложенную страницу, и вновь его речь лилась уверенно и гладко.
Игорь Кошменский цитировал Шопенгауэра, Ницше и Канта. Но Кольке не совсем было ясно, к чему он клонит.
Колька вновь углубился в себя, думал о Наташе, сердился на себя за то, что пришел в этот клуб, где все ему так чуждо.
Вдруг Аркаша Пахтусов толкнул его локтем. Донька Калимахин пробасил:
— Ло-овко!
— Что, что? — спросил Колька у Пахтусова. — О чем он?
— Слушай, слушай!
Игорь теперь отошел от столика и, взглядывая в зал, встряхивая пепельными волосами, говорил, играя голосом, словно читал стихи:
