Через неделю, отрезав от гимназических шинелей серебряные пуговицы, семеро уезжали в Москву. Игорь Кошменский укатил в Москву тотчас после вручения аттестата.
Федос уговорил Кольку, Аркашу и девушек не провожать его на вокзал.
— Поймите, каким бы деревянным ни был, все равно тяжело расставаться с друзьями, с хорошими товарищами. Одинокому уехать легче. Я и мачехе запретил тащиться на вокзал. Не могу видеть слез и заупокойных лиц. Да и не на тот свет я уезжаю.
После пререканий с Федосом согласились.
Убежденный, что никого из друзей на вокзале нет, Федос до самой последней минуты был спокоен. Но когда трижды ударили в колокол и в шум толпы на перроне врезалась трель кондукторского свистка, Федос бросился в тамбур, приник к окну. Он искал среди провожающих знакомое лицо, теперь уже твердо зная, что ищет напрасно. «Хотя бы мачеха с батистовым платочком у глаз мелькнула в толпе!» Как не хватало ему сейчас дружеского взгляда, только взгляда, доброго, ласкового. И вдруг в толпе он увидел гладко выбритое лицо и усы Щепина, а рядом с ним Вечку. Щепин махал ему рукой, а Вечка, вытянув шею, кричал:
— Помни Луковицкую команду! Не забывай друзей!
Появление в последний момент на перроне Вечки и Щепина было для него как дружеская рука, как живой голос юности и родной земли. Но поезд уже вырывался из лабиринта вагонов и платформ, лица Вечки и Щепина расплылись, и только колючий ветер бил в лицо.
Распахнулись белые просторы с черным рубчиком леса на горизонте. По проселку, вероятно, к своему дому трусила смешная лошаденка.
Федос поежился от холода. Запахивая шинель, нащупал в кармане иконку. Вынул. Грустно усмехнулся и выбросил Георгия Победоносца в окно.
С отъездом Федоса конкордийцы лишились комнаты, в которой собирались на сходки. В его квартире сейчас хозяйничала мачеха. Если прежде она терпела сборища молодежи, то в отсутствие пасынка решила не считаться с его друзьями, пустила на жительство двух своих родственниц и дверь квартиры заперла на крюк.
Вопрос о месте для сходок неожиданно разрешил Вечка Сорвачев.
— Предлагаю свою конуру, — сказал он Кольке и Аркаше. — Помещение тесноватое, невзрачное, с квартирой Ендольцевых не сравнишь, но комнатенка все же отдельная. Заместо рояля, на гвоздике — музыка в три струны. Правда, ни книг, ни шикарных картин нет. Зато в оба окна видны и кресты, и кладбищенские елки. Пейзаж в натуре. Ежели подойдет, милости просим.
— А хозяева твои что скажут? — кивнул Колька в сторону двери.
Вечка осклабился:
— Чего им говорить? Не в монастыре живу. Ходили ведь по праздникам ко мне товарищи. В картишки на пиво играли. Ни шума, кроме смеха, ни шашней… Ничего хозяева не скажут.
Колька стиснул Вечкину руку:
— Принимается предложение. Нам ведь только до тепла, а там и под открытым небом можно.
Несколько раз конкордийцы без девушек собирались у Сорвачевых. Правда, однажды Катя настояла, чтобы Колька и Аркаша взяли ее с собой.
В воскресенье конкордийцы решили встретиться у Вечки. На столе стояло полдюжины купленного на складчинные деньги пива и в глиняном горшке моченый горох. Перед приходом гостей Вечка вышел за ворота покурить.
К каменным воротам кладбища тесной кучкой жались нищие. Из открытых окон церкви доносилось заунывное пение. Над синими елками парил в лазурном мареве, мотая мочальным хвостом, бумажный змей. В палисаднике соседнего дома, цепляясь за ветки акации, препирались воробьи.
Из-за угла вышли Колька, Аркаша, Донька и Катя. И чуть попозже Щепин.
— Едва, братцы, вырвался, — сказал Щепин. — Кое-как уломал своего начальника. По-сердечному, говорю, делу нужно мне, ваше благородие. До вечерней поверки отпустил.
Посмеялись. Нетерпеливый Донька открыл бутылку пива:
— За что же выпьем?
— За Ивана, — подсказал Щепин. — Меня, безбожника, по православным святцам каждое воскресенье в церквах поминают.
— Идет! За Ивана так за Ивана. А вы, Катенька?
— Ой, что вы!.. А от горошка не откажусь.
После второго стакана гости оживились. Вечка взял балалайку и виртуозно сыграл «Ах вы, сени мои, сени» и никитинскую «Отвяжись, тоска, пылью поразвейся».
— Талантливо. В оркестре бы тебе, Вячеслав, выступать… — сказал Щепин, пуская в форточку дым от цигарки. И вдруг с лица его исчезла улыбка: — Вот мы тут пивко попиваем, по кинематографам ходим. А ведь кровавая война идет. Каждый день погибают тысячи. Не мы, простые люди, труженики, а богачи, капиталисты затеяли эту бойню.
Щепин говорил, наклонившись к столу, и прищуренными глазами всматривался в лица ребят. В каждом его слове и жесте чувствовалось какое-то напряжение. Колька привык видеть его всегда веселым, уверенным, с хитрой усмешечкой под усами.
Щепин взял свой стакан с пивом, отпил до половины.
— Говорите, говорите, Иван, — нетерпеливо сказала Катя.
