— Да, именно, вид из окна. Я сегодня первым делом посмотрел в окно из твоего дома и увидел высокий забор да угадывающиеся крыши других коттеджей. Во дворе пока только саженцы, станут ли они полноценными деревьями — ещё вопрос. Всё. На этом пейзаж кончился. Этот мир ещё не нажил сам себя, а наживёт ли? И мне стало немного не по себе. Подумалось, что вот, здесь живут богатые люди, которые могут позволить себе всё, но получается — мир их замкнут сам на себя. Он едва касается с тем огромным, который мы называем Божьим творением. Но не это в моей мысли главное. Просто у каждого есть свой вид из окна. В нём концентрируется память детства. В моём доме с высоты пятого, невысокого по нынешним меркам этажа, виден старый город. Купеческие особняки, деревянные домики с резными наличниками, петляющая к реке дорога, старые в два обхвата тополя и клёны, бугрящие корнями асфальт. И во всём этом застыл не просто слепок времени, а висит прямо в воздухе, наполняя его высшим смыслом, настроение сопричастности. Я часть этого пейзажа, хотя могу смотреть на него со стороны. И дворняга, задирающая лапу на угол дома мне ближе и понятней, чем упорядоченные груды стеклобетона в соседнем районе и расчетливый комфорт новых общественных туалетов. Я специально просыпался в пять утра, чтобы увидеть этот мир ещё никем не тронутый, не задетый метлой дворника. В такие моменты ты пронизываешь взглядом не только до боли знакомое пространство, но и, собственно, время. Это и есть машина времени, которая работает не столько от внешних энергий, сколько от человеческой памяти. Поэтому человек изо всех сил стремится вернуться именно к виду из окна. Правда, по этой теории, человек, который с детства видел в окне только кирпичные стены окружающих его жильё домов, в чём-то ущербен. Такой, если и станет поэтом, то будет слагать сухие конструкции, может, и толково рифмованные, но абсолютно лишенные чувственности, того самого поэтического начала, что заставляет при чтении стихов работать душу.
Вера заворожено слушала Павла, лишь в один момент отвлеклась на мысль, что, похоже, не зря потратила деньги — собеседник Словцов был куда ещё! Во всяком случае, клубные дамы будут говорить с придыханием, чувствуя его романтический интеллект. Устыдилась ли этого понимания, но вдруг отчетливо вспомнила вид из окна на Кавказском бульваре.
— Знаешь, — продолжал Павел, — у поэта Ивана Жданова есть очень интересные строки. Может, об этом, а, может, и нет. — Он выдержал паузу и процитировал:
Но ещё точнее Заболоцкий в его знаменитом «Слепом»:
А дальше вообще про меня:
— А я любила стоять на балконе. И тоже утром. Когда над центром Москвы висел непроницаемый смог, у нас было свежо и почему-то даже в солнечные дни пахло мокрой листвой. Я стояла и ощущала движение утра, как смешивание запахов. Будешь смеяться, но из открытых форточек струился в основном запах варёных сосисок. Странно, но в те времена завтрак москвича в девяноста случаях из ста состоял из сосисок с горчицей и ломтика бородинского хлеба. А ещё было немного сероватое даже в солнечные дни московское небо и такое странное, едва уловимое ощущение, что впереди так много удивительного и прекрасного…
Что-то давно забытое, щемящее сердце содрогнулось в душе от этого воспоминания. Вере даже показалось, что она уловила запах московского утра. И за это воспоминание следовало благодарить Словцова.
— Вера Сергеевна, к вам Хромов Юрий Максимович. Запускать? — голос охранника в селекторе на стене прихожей не оставлял сомнений, что господин Хромов всё равно окажется на пороге дома.
— А куда ж его денешь, пусть заходит, — вздохнула Вера Сергеевна и со значением посмотрела на Словцова: — Уж этот точно знал, где он сегодня будет ужинать, — кивнула на накрытый Лизой стол. — Честно скажу, это делегат от столичной тусовки, якобы мой поклонник. Старый друг Георгия. А вот как представить ему тебя, я придумать не успела. У тебя нет готовой легенды?
