— А что, русская интеллигенция — это ли ни яркий пример горя от ума? Весь вопрос в том, что можно взять с собой на тот свет? В дни беспросветной депрессии я много думал о смерти, мысль моя не нова, смерть обнуляет любое накопление. Даже если тебя положат в золотой гроб в костюме от Кардена, это уже ничего не будет значить. Человеческая память? Миллионеров в основном помнят по их экстравагантным, экстравертивным выходкам, даже не по добрым и благотворительным делам, если им довелось совершать их при жизни. Тут уж Спаситель четко определил — легче верблюду в игольное ушко, нежели богатому в рай.
— Это ты сейчас свою бедность оправдываешь? — Вера посмотрела на Павла так, будто заглядывала в душу.
— Да я вовсе не сторонник неоправданного аскетизма и кричащей о своей правоте бедности! Я встречал бедных, которые куда хуже богатых, способных обвинить весь мир в своих неудачах, в своей неустроенности, забывая о собственной лени и культивируемой, лелеемой глупости. Я только о бессмысленности накопления. Не более того. Количество по всем законам, и по физическим, и по психическим, и по духовным должно переходить в качество. Иначе накопленное это только значительная масса для образования тлена. А о своей бедности… — он на какое-то время задумался, — в тот момент, когда я бросил всё, я вовсе не решил стать пилигримом, каликой перехожим, просто решил уйти в сторону, выбраться из стремнины, в которой меня не устраивала роль премудрого пескаря.
— Ага, — снова улыбнулась Вера, — и попал на обед к акуле капитализма.
— Не похожи вы, Вера Сергеевна, на акулу капитализма, поверьте моему опыту и тренированному глазу, вы в этом мире тоже человек случайный. И ещё неизвестно, повезло ли вам, когда вы стали наследницей всего движимого и недвижимого от господина Зарайского. От меня не зависит, пойдёт ли завтра снег или будет оттепель, от меня не зависит, будет ли новый ледниковый период или всемирный потоп, но я могу подарить частицу тепла, частицу души, частицу сердца. И я дарил. Люди приходили и брали, а некоторые приходили и брали всё, рвали на части, другие бросали полученное на помойку… И от меня ничего не осталось. Ни-че-го… Бесконечно можно брать только от Бесконечного, но они не берут, они берут то, что попадается под руки, берут временное, берут тленное, чтобы насытится этим и не могут насытится. А я пробовал пить из двух источников, но, смешиваясь, они обретают вкус безысходности.
— Знаешь, Павел, — посерьёзнела Вера, — ты тут говоришь о смысле жизни… А когда целая страна этого смысла не знает? Ты прав, я в этой стремнине держусь за то, что мне подвернулось под руки. И сотни рук тоже хотят ухватиться за это, полагая его, если не непотопляемым крейсером, то спасательным кругом.
— Наивняк, так говорили мои студенты.
— Наивняк, — согласилась Вера, и в комнате повисло многозначительное молчание.
Каждый из них в это мгновение подумал, что встреча их не случайна. Миры соприкоснулись.
— Что тебе было жалко больше всего?
— В смысле?
— Когда ты решил вот так уехать? Практически в никуда. Ведь что-то должно быть особенно жалко? Это же не из поезда в поезд перескочить.
Павел на минуту задумался, потом уверенно сказал:
— Вид из окна.
— Вид из окна?
