— И всё же Хромова поостерегитесь. Москвичи к нам в основном приезжают денег срубить, а этот один из немногих, кто приезжает тратить. Ну и в элите поговаривают, что к Зарайской он явно не равнодушен. А тут вы… с фольклором.
— Спасибо за совет, Сергей Петрович.
— Не за что, Павел Сергеевич, вот номер моего мобильного, если вдруг что-то узнаете, что-то вас напугает, ну и вообще на всякий случай. А у вас есть мобильный?
— Не поверите, я от души шваркнул его об стену.
— Достал?
— Нет, просто мне некому было звонить. И мне никто не звонил.
— Так вы счастливый человек, Павел Сергеевич.
— Сам о себе я этого не знал.
— Выздоравливайте.
— И вы не кашляйте.
Время в больнице тянулось однообразно и добавило Словцову хандры. Валяясь целыми днями, бессмысленно целясь в телеэкран, он вдруг начал понимать, что обладает каким-то сверхчеловеческим знанием. Может быть, он сам выдумал его себе, но даже выдуманное, оно находилось в нём. Он смотрел на страдания людей, на порой равнодушную суету медперсонала, на ворчливых санитарок, и чувствовал себя совершенно отстранённым от этого мира. Более того, вся эта круговерть казалась ему бессмысленной и нелепой. Но самое главное — Павел понял, что ему, как себя ни гони, сбежать, скрыться от этого не удастся, хоть тысячу раз поменяй адрес или пополни армию бомжей. Выход был единственный — тот, который у человека бывает последним. Он вдруг понял, что нет главного, за что он всё время держался в этой жизни. Нет любви. И даже Маша, случись ей вернуться, не вернёт ему этого, поистёрлась любовь к Маше. А Ника? Поступок её был сродни предательству, и он, как всякий отец простит её, но его любовь, получается, больше ей не нужна. И это понимание опустошало его ещё больше, делая каждый день настолько бессмысленным, что медитировать, глядя в потолок, становилось лучшим занятием. Вера приезжала каждый день, заваливая его фруктами, соками, шоколадом и всякими вкусностями. И Павел каждый день брёл с пакетом в соседнюю детскую хирургию, где раздавал почти всё привезённое детям. Его созерцательный взгляд почему-то приводил медперсонал в умиление. Видимо, он был тот редкий тип пациента, который не донимает врачей и сестёр своими проблемами, жалобами и рассказами про бывшую здоровую жизнь. Единственное, что заставило думать его, что он ещё живой, это курьезный случай с медсестрой Олей, которая делала ему ежедневные перевязки. Как-то, когда она склонилась над его плечом, из разреза халата от неловкого движения открылась красивая девичья грудь. Девушку это жутко смутило, а Павел вдруг осознал, что это его ещё волнует. Грудь действительно была прекрасной, и те секунды, когда он безо всякого стыда нагло ею любовался, врезались в память, чтобы всплывать искушающим кадром всякий раз, когда он о ней думал. Словцов даже начал с Олей что-то типа флирта, и Оля, узнав, что он не женат, стала отвечать на его заигрывания, но потом он, в свою очередь, от кого-то услышал, что её парень служит в армии, и наложил на этот процесс табу. Тем не менее, отношения между Павлом и Олей остались более чем тёплыми. Такими, будто они действительно провели друг с другом не одну ночь. Так бывает в тех редких случаях, когда разнополые индивидуумы становятся друзьями. Дружба эта легко может перерасти во что-то большее и потом снова стать той же дружбой. Можно назвать такие отношения симпатиями высшей степени. Оля была первой дамой на севере, кому он стал читать свои старые стихи, и не свои — тоже. А уж слушателем она была благодарным. Как, в сущности, почти все женщины, даже если они ничего не понимают в поэзии. Но, что удивительно, читая стихи Оле, он представлял себе Веру, часто вспоминал, как она ловко вытаскивает бюстгальтер из-под футболки, и загадочно улыбался этому видению, как ребёнок, который ещё не понимает, что за этим стоит, но уже хочет видеть запретное.
Вера же пыталась рассказывать Павлу о делах, а он смотрел на неё, слушал, впитывал и всё время ловил себя на мысли, что она так же одинока, как и он. Просто продолжает крутить педали этой жизни по инерции, думая, что человек живет, зарабатывая деньги. Зарабатывая деньги, человек существует, потому как зарабатывает их, чтобы существовать, неважно какой уровень этого существования он может себе позволить. Несомненно, пребывание Павла в больнице сблизило их больше, чем, если б он слонялся по дому, препираясь с Лизой. А ещё Павел пытался понять самого себя: Вера, бесспорно, ему нравилась, даже больше, чем нравилась, но он не мог подавить в себе комплекс, который назвал эзоповым. Умереть свободным или рабом-любовником?
