Вот, вчера вечером, она что-то говорила ему о вечернем Ханты-Мансийске, а он смотрел в окно и вдруг разразился в полный голос стихотворением Тютчева «Одиночество». Он читал:
И тут, словно совпадая с ним, с улицы донёсся колокольный звон из храма, заставив Веру вздрогнуть и подойти к окну, за которым над щедрыми огнями города висела полная, но не желтая, а красная, словно перегретая изнутри луна. Вера стояла, соприкасаясь с Павлом плечом, и ей казалось, что она чувствует, как холодный космос сквозит вокруг поэта. Пришлось, правда, переспросить, чтобы узнать, чьё это стихотворение. Словцов же вдруг вернулся на землю, и с вечной своей полуулыбкой процитировал:
— И это Тютчев…, — сообщил он, возвращаясь в унылую больничную реальность.
Зарайский, разумеется, стихов не читал. Но сказать, что он был безразличен к искусству, было бы по отношению к нему несправедливо. Всякое свободное время он посвящал либо Вере, либо Вере на природе, либо Вере в театре, на выставке, в картинной галерее. Он хорошо разбирался в живописи, в кино, пытался быть в курсе современного литературного процесса. Но только на фоне Словцова, который сам жил где-то внутри творчества, во всяком случае, искусства слова, Георгий был просто потребителем. Он мог ценить то же стихотворение или картину так же, как он ценил хорошо приготовленное блюдо в ресторане, восторгаясь талантом повара. Про таких говорят: у него хороший вкус, и слово «вкус» как будто специально пришло с кухни. К Словцову категория «вкуса» была неприменима. Он, кстати, сам говорил, когда рассказывал о своих студентах, что вкус привить невозможно, он не вакцина, просто либо в человеке есть иррациональная тяга к духовному, либо на нём «каинова печать» цивилизации.
— Один сын Каина, Иувал, был отец всех играющих на гуслях и свирели, другой — Тувалкаин, был ковачем всех орудий из меди и железа, — пояснял Словцов. — Казалось бы, вот вам и нужное разделение человечества: с одной стороны, музыкант, с другой — кузнец, духовное и материальное. Но у Адама и Евы, кроме Каина и убитого им Авеля был ещё один сын — Сиф. Он был отцом тех, кто призывал имя Божие. Тех, кто всегда помнил о Создателе, об Отце высшей гармонии. И если бы потомков Сифа не было, если бы не влились они в человечество, то потомки Тувалкаина так и не построили бы величественных храмов, делая только орудия труда или орудия войны, а потомки Иувала гудели бы языческие попсовые пляски, смыслом которых является раздражение естества, страстей и похоти. Говоря проще, потомки Каина так и остались первобытными, не взирая на глобальные скачки технического прогресса и на новые формы извлечения звука, на его мегатонное усиление специальной аппаратурой. Они остались шаманами и охотниками у костров каменного века, даже если теперь век стал стеклобетонным. И кто знает, если бы не совратили дочери Каина, «дочери человеческие», как называет их Библия, потомков Сифа, то услышали ли бы мы божественные гармонии Баха и Моцарта, дышали ли бы Пушкиным, созерцали бы волшебную игру красок импрессионистов?.. Представь себе ночное небо без звёзд! Жить под таким небом, конечно, можно, можно заменить естественные светила искусственными, и эту жизнь можно будет считать цивилизованной, но будет ли это жизнью? Далёко я ушёл от того, с чего начал, но вкус, если уж говорить о нём, это умение отличать декорации от Творения! Вот скажи мне, какова на вкус молитва? Или: можно ли назвать «Страсти по Матфею» Баха молитвой?
Со Словцовым Вера вдруг начинала ощущать в себе давно утраченное чувство прикосновения к запредельному. Когда она утратила его? Или это чувство просто стёрла так называемая взрослая жизнь? Так или иначе, это было ни с чем несравнимое, метафизическое ощущение отрыва от реальности. А Павел, похоже, вообще жил по ту сторону… Он и закончил стихотворением Фета:
