Коридоры перетекали один в другой. Павел точно знал, что ищет Веру, но никак не мог толкнуть нужную дверь. Открывал одну, другую, третью… За первой оказался Егорыч с шумной кампанией. За столом сидели иностранцы, девушки Ира и Алиса, они махали Павлу руками, звали. Среди иностранцев Павел увидел очень похожего на Зарайского, но выяснять было некогда — он искал Веру. За второй были Маша и Вероника: дочь примеряла свадебное платье. Они наоборот махнули руками: мол, уходи. Были ещё какие-то то ли магазины, то ли лавки, от обилия дверей кружилась голова, но нигде не было Веры. Тогда Павел просто крикнул вдоль коридора:
— Вера! — и проснулся от собственного крика.
— Вера, — снова повторил он, пытаясь определиться в пространстве.
Быстро понял, что он в спальне с камином, но никакие усилия над памятью не помогали вспомнить, как он сюда попал. Сел, поджав колени и обняв голову руками. Сердце гвоздило, в висках молотила надсаженная помпа. Во рту — Сахара или Кара-Кум.
— Что и требовалось доказать, — прохрипел и постарался рассмотреть стрелки на наручных часах.
С трудом встал и направился на кухню, чтобы опустошить водопроводный кран. Долго и жадно пил, затем там же умылся.
— Вера? — вошёл он во вторую спальню и не ошибся. — Вера?
— Павел? — сразу проснулась она.
— Вера, прости… Я вчера не сильно буянил? Как я сюда попал?
— Павлик, ты не сильно буянил, да и с ребятами Астахова сильно не побуянишь. Но ты был пьян вдрызг! В ноль!
— Хорошо, что не буянил, — понурил больную голову Павел.
— Так, по мелочам… Послал куда подальше пару шоуменов, требовал, чтобы Хакамада сделала себе харакири, пытался с Василием Егорычем пить наперегонки из горла…
— Ты тоже его знаешь?
— Кто, где и в какой стране не знает Егорыча? Тебя остановили, когда ты хотел проверить — есть ли реальная неприкосновенность у депутата Государственной Думы.
— Да? А из какой он партии?
— Яблоко…
— Ты при этом кричал, что это яблоко змей Еве преподнёс.
— Ну, в сущности, всё верно. Кроме яблока. Там был плод. Какой — не сказано.
— Паш? — нарушила Вера конвенцию об имени. — Во-первых, Вероника — чудесная девушка… Умная и красивая. Я бы мечтала иметь такую дочь.
— Наверное поэтому она стала просить гражданство в Штатах! Причём, якобы для защиты от родительского произвола. Ещё немного, и шуму было бы на всё Останкино со всеми вытекающими международными последствиями. Каким бы я выглядел дураком! И тут моя Маша…
— Дураком ты выглядел вчера, — перебила его Вера. — Во-вторых, я примерно представляю себе, что такое запой творческого человека. Ты меня этим решил порадовать? Сразу скажи, чего от тебя ждать?
— А этот Дэвил, чёрт, Дэвид, он тебе тоже понравился?
— Па, не начинай!
Словцов на какое-то время замолчал, пытаясь выяснить внутри себя: кто он, что он и зачем. Пошёл, как водится, по пути наименьшего сопротивления:
— Можно я там, в баре чего-нибудь хлебну, иначе у меня голова треснет и сердце остановится?
— Ты перед каждой рюмкой будешь спрашивать у меня разрешения? Может, сразу выдать тебе индульгенцию на месяц вперёд?
— Вера, неужели ты не понимаешь, как болит и чем лечится русская душа?
— Да, я читала, что Рубцов, к примеру, крепко пил…
— Николая Михайловича не трогать! Ты даже не представляешь, как ему жилось среди цветущего морального уродства! Ничего у него не было! Ничегошеньки! Он в Америку за гонорарами, как некоторые, не бегал! Родину грязью не поливал! Рубцов — это продолжение Есенина! А будет ли продолжение Рубцова? Нельзя, Вер, поэтов мерить рюмками и поллитровками. Нельзя… Хотя… всё, что я сейчас говорю, тоже не лучше… Глупо… Лучше послушай!
Павел напрягся, вспомнил Рубцова, и прочитал вслух:
— Паш, ты мне сейчас лекцию об алкоголизме или о поэзии прочитаешь? Или о том и о другом вместе? Впрочем, делай что хочешь, — Вера обиженно повернулась к стене.
Павел постоял некоторое время молча и, вздохнув, направился к бару. Наплескал себе полбокала какого-то заморского пойла и залпом выпил.
