Виктор согнул ноги, сползая по телу Эштона, чтобы нырнуть и намочить голову, а потом снова выпрямился. Сняв влагу с волос и фыркнув от воды в носу, Хил закинул руки за шею любовника, складывая предплечья на загривке.
— Думаю, теперь будет самое время, — хмыкнул он, вытягиваясь вольнее. — Не в смысле здесь, а вообще.
— Опробовать игрушки? — уточнил Эштон, кладя ладони на голову любовника и зарываясь пальцами в мокрые волосы. — Знаешь, я думаю, что с тобой это не получится. Ты не тот человек, с которым мне хотелось бы попробовать игрушки.
— Не нужно со_мной, — отозвался Виктор, подставляясь под пальцы и зарываясь со стороны затылка в волосы Эштона. — Передо_мной, — Хил чуть сдвинулся и запрокинул голову, чтобы покоситься на любовника. — Один раз.
— Ты хочешь, чтобы я перед тобой откровенно дрочил и засовывал в себя всевозможные игрушки, а ты на это смотрел? — Эштон специально уточнил, хотя и так было ясно более чем. — Я ведь поставлю условие на этот вечер для тебя — никаких прикосновений: и к себе, и ко мне. Уверен, что сможешь выдержать?
— То есть ты извращенно самоудовлетворишься, а я должен буду со стояком ходить? — уточнил Виктор, помня стриптиз и словосочетание “на этот вечер”. — Я верно условие понял?
— Верно, — для большего утверждения Эштон кивнул, задев макушку любовника. — Но должен я же получить какое-то удовольствие от тебя, а не только от резиновых игрушек.
— А если в понятии моей верности нет запрета пойти прогуляться и дать прикоснуться к себе какой-нибудь дешевой шлюхе? — полюбопытствовал Виктор. Реальное наличие запрета было спорным вопросом, так как понятие измены Хил для себя не вывел, а некоторые партнеры делили секс и сожительство, не считая покупку удовлетворения чем-то отличающимся от покупки массажа в спа-салоне. Виктора в тех условиях подобная логика вполне устраивала, но для полного исчезновения запрета повод все равно должен был быть очень уж веским. В данном случае повода не было вообще: Вик либо соглашался, либо отказывался; в конце концов, смотреть, а потом спускать пар в ближайшем борделе… Другого такого Хил смерил бы недоуменным взглядом, ибо пахло какой-то нелепостью. Смотреть так на свое отражение как-то не хотелось.
Несмотря на все прогнавшиеся в голове мысли, тон вопроса был исключительно шутливым. Виктор просто привык думать так, цепочки строились почти на рефлексах.
Устав коситься, мужчина улегся ровнее.
У Эштона же было все наоборот. Если он с кем-то встречался, то встречался до последнего, не пытаясь с кем-то трахнуться. Даже беря во внимание его самое упоротое сознание в каком он был. Он считал, что отношения к чему-то обязывают. Не только к сексу и паре встреч в неделю, а также куче обязательств, что требовал тот же Виктор.
Возможно, у Эша сложилось это впечатление из-за того, что он весьма сильно обжегся в отношениях с Барри и хотел, чтобы человек принадлежал ему полностью. Хотя бы в то время, пока они друг друга переносят.
Но все же тон, когда он говорил, был достаточно равнодушным — наученным, даже заученным на том же Барри:
— Можешь потом пойти и трахнуть кого-нибудь. Я не возражаю.
Но все же, подумав, совсем по-бабски добавил:
— Только это тоже не исключает, что я могу также пойти и трахнуться с кем-то.
Виктор совсем по-идиотски гоготнул — жест, перенятый от Николсона и спровоцированный излишней расслабленностью. Так Хил давно не растекался по поверхностям.
— Тебя после одного раза в душ не выгонишь, а тут ты куда-то там на второй заход пойдешь?
Виктор от этой фразы даже не напрягся, полностью воспринимая все как шутку. Месяц назад это должно было бы насторожить, но за время пребывания в клинике треплющего Эшу нервы Барри, Хил все же натаскался сдерживаться и почти переучился на адекватный юмор. Хотя сейчас секс, доверие и вода сыграли вполне весомую роль.
— Не пойдешь, — в иной ситуации звучало бы почти зло, но сейчас Виктор констатировал, памятуя о давнем, но определяющем разговоре — Эштон тогда сказал, что не изменяет. Кажется, он пояснил даже, что именно не спит больше ни с кем. Вик точно не помнил, но выбрал именно эту версию как обоюдную установку для обоих. Повода-то не было.
— И я не пойду, — добавил Хил, крепче сцепив руки. Это не было ревностным напряжением, это было демонстрацией и укреплением своего решения за них обоих — доминантная, пусть и бесполезная в ситуации, нотка. — Я согласен. Если на тебя это условие не распространится. И только с начала твоего показа, не до него. Чтобы не предъявлял потом.
— С такими условиями я вообще ничего показывать не собираюсь, — Эштон был несколько раздражен. Не слишком заметно, но фраза во всеобщей гармонии, царящей последнее время, прозвучала все равно резче, чем он хотел. — Просто потому что ты уже изначально их ставишь, хотя до теоретического показа я еще не созрел. Так что можешь довольствоваться только воображением, — он фыркнул и сам опустился под воду, пробыв там секунд тридцать, прежде чем вынырнуть — порыв не отвечать на следующую реплику любовника как можно дольше.
