Виденное наяву полностью

Однако природа диалога в театре и в кино не только различна, но, можно сказать, полярна. Оно и понятно. Ведь в пьесе реплики, произносимые действующими лицами, – единственное средство для выражения и драматической истории, и динамики сюжета. В пьесе диалог определяет не только эмоциональное состояние действующих лиц, но и тональность всего произведения в целом. В кинематографе же диалог – лишь одно из художественных средств киноязыка, и к нему должны прибегать тогда, когда все другие звуковые и зрительные средства бессильны или недостаточны. Ведь театральная драматургия – диалогическая, чисто диалогическая литература по сути своей противостоит кинодраматургии, больше тяготеющей к прозе. Именно потому, что пьеса рассчитана, как мы уже говорили, на многократность исполнения, на разнообразие трактовок, на сопротивление ходу времени и смене поколений, именно потому, что в ней скрыт потенциальный замах если не на бессмертие, то уж, во всяком случае, на «долгожительство», ее язык естественно тяготеет к многозначности и определенной афористичности. Реплика в театре производит тем большее впечатление, чем больше содержательной, поэтической и эмоциональной нагрузки она в себе таит. Она стремится не к воспроизведению бытовой речи – зал и не ждет этого, – но к некоему языковому концентрату, перенасыщенному раствору, в котором разного рода крылатые фразы, глядишь, да и выпадут в осадок. В театральной реплике важна не столько ее узнаваемость, сколько образная и смысловая емкость, так как условность театрального представления предопределяет известную условность сценического языка. Его возвышенность, сочиненность, «художественность» суть театральная норма.

А вот в кинодраматургии все обстоит, на мой взгляд, по-другому. Прежде всего, повторяю, реплика в киносценарии куда менее важна. Ведь было же в конце концов немое кино. И это было кино! А немой театр это уже не театр, а пантомима.

Я где-то читал, что в том комплексе разнородной информации, которой экран одаривает зрителя, на долю слов, реплик, текста приходится 20 %. Всего одна пятая часть содержательного объема кинопроизведения адресована зрителю в языковом воплощении. Немудрено поэтому, что когда рассказывают о виденном спектакле, то говорят: «Он ей сказал… А она в ответ…» – а о кино: «Значит, он побежал, а они за ним. Он спрятался, а тот ба-бах!»

Слово в фильме несет в себе то, что не в силах передать пластика, монтаж, движение, музыка, звуки, ассоциативные образы… Реплика в кино значительна той особой информацией, которую она содержит. В идеале количество информации, таящейся в реплике, должно быть максимально большим, а количество слов, из которых она состоит, возможно меньшим, чтобы дать простор главному – изображению. Ведь звучащие слова в кино сочетаются с тем, что называется «зрительным рядом», и образно-ассоциативное значение пейзажей, интерьеров, деталей, вторых планов, да и крупность лиц говорящего и слушающего героев фильма, тонкости мельчайших движений их бровей, ресниц, губ, их микромимика, свидетельствующая об интенсивной душевной жизни, чаще всего куда красноречивей, нежели произнесенная фраза.

Изобразительная поэтика сегодняшнего кинематографа теснит слово, будто руководствуясь прекрасной пословицей: «Слово – серебро, а молчание – золото». Правда, есть и среди новых картин вполне говорливые и вместе с тем – вполне художественные. Но тенденцию к малословию я тем не менее тоже ощущаю.

И хотя удельный вес слова в фильме не так уж велик, оно тем не менее несет в себе один из важнейших критериев правдивости фильма. Если на экране говорят как в жизни, значит, доверие зрителя к происходящему во многом завоевано. Поэтому от фраз, звучащих с экрана, зритель ждет не многозначительности, не афористичности, а прежде всего социальной детерминированности, интонационной достоверности, узнаваемости. Известная велеречивость, «фигурность» фраз допустима в фильмах о современной жизни лишь как краска, характеризующая тот или другой персонаж, безусловно присущая речи его жизненного прототипа. Это – совсем не то, что условный лексический колорит в мифологических, исторических и фантастических фильмах. А во всех остальных случаях главное достоинство сценарных реплик – их «услышанность».

Прежде чем написать реплику, я всегда произношу ее вслух, чтобы «уладить» не только по смыслу, но и по эмоциональной выразительности, чтобы ухом выверить ее ритм, полнозвучность и длину. Я интонирую реплику на разный манер, стремясь найти единственно верное, на мой вкус, звучание, выражающее нужное состояние героя. Если же мне становится понятным, что найденная интонация не очевидна, что фраза эта не наверняка будет прочитана так, как мне надо, то приходится писать, как ее произносит герой, какое у него выражение лица и что он при этом думает или чувствует. Иными словами, кинореплика часто требует точного авторского комментария.