Всякая картина проживает сравнительно недолгую, но, как правило, интенсивную жизнь. Она рождается, зрелеет, стареет и покидает экраны в большинстве своем навсегда, оставляя по себе память разного достоинства у современников, «некрологи» в повременной прессе да кое-когда пространные разъяснения в киноведческих трудах. Век ее краток, потому что очень скоро, буквально через несколько лет после выхода на экраны, она перестает соответствовать новым жизненным потребностям и склонностям зрителей – они бессильны перед своими зрением и слухом, их фантазия в плену у конкретности повседневно-видимого, той мимолетной, но неумолимой конкретности чисто индивидуального, а не типического порядка, о которой уже говорилось, и помимо своей воли они неизбежно отмечают не те прически, не ту одежду, не те эталоны красоты и женственности, не ту лексику, не те интонации, не тот уровень экранной выразительности. Но и за свой короткий век фильм успевает иногда сильно нашуметь, а случается, и поскандалить, снискать себе друзей и врагов, быть понятым или превратно истолкованным, стать любимым или пренебрежительно, часто незаслуженно, отвергнутым. Ну, не человеческая ли судьба?
Все это говорится, конечно, о текущей кинопродукции, продукции
Я говорю «киносуществ» еще и потому, что созданный в результате творческого процесса фильм отрывается от питающей его пуповины киностудии и начинает свою собственную, отторгнутую от создателей, имманентную жизнь. Он сам уже воздействует на современное ему человеческое общество, пользуясь вполне человеческими методами завоевания своего места под солнцем. Знакомство, рекомендации, доверительные беседы, ум, содержательность, уровень культуры, всевозможные достоинства, да и внешность, еще бы не внешность!.. Фильм постоянен в своем значении, как психологическая структура, он жив, поскольку заключает в себе жизнь, но его дух и ум ограничены его неизменностью, необучаемостью, отсутствием влияния на него внешних обстоятельств. Поэтому он недолговечен. Он как человек, который все время рассказывает одно и то же, перестает быть интересным, а если вдобавок он еще рассказывает анекдоты, то начинает казаться глупым. Увы, такова его планида, такова часто несправедливая участь этого самого, пожалуй, действенного выразителя идей и духа времени нашего столетия.
Конечно, только в тех случаях, когда зритель ему верит, то есть когда он
Жизнеподобие в кино – это тоже великое чудо, которое надо ценить, на мой взгляд, превыше всего и ни в коем случае не насиловать природу. Само собой разумеется, я не противник условности в кинематографе, но мне все-таки думается – признаюсь в этом, не боясь показаться ретроградом, – что кино в первых планах, в, так сказать, сознательно воспринимаемом его пласте сильно не столько образной метафоричностью, сколько документальным течением изображаемой истории. И когда игровое кино обременяют заимствованиями из других видов искусств, уводят его в мир каких-то иных смежных форм, которые умело приспосабливают и весьма изощренно прилаживают к жизненной достоверности кинематографа, то чаще всего, как мне кажется, разрушается главное – жизнеподобие, оно оборачивается «сказкоподобием».
Надо трезво отдать себе отчет в том, что кинотрюками, с использованием комбинированных съемок или без них, всеми этими «киночудесами», о которых уже шла речь, теперь не удивишь даже самых наивных кинозрителей, потому что каждый знает – в кино все возможно. Вспомним хотя бы «ук-ук» Птушко.
Фокус, показанный на экране, перестает быть фокусом.
Когда в кино человека помещают в ящик и распиливают пополам, это не более чем ординарный кинотрюк. А вот когда человека распиливают точно в таком же ящике, но на арене цирка, то это блистательный классический номер иллюзиониста, и он вызывает не только изумление, но и восторг.
Цирк моего детства – ведь с него-то у меня все и началось!
