Смоленский рынок в Москве. Он протянулся, наверно, на километр, не меньше. Сенной базар начинался сразу за низкорослым Смоленским бульваром, пересекал Арбат, по которому со звоном бегали одновагонные трамваи, и переходил в суматошные торговые ряды. Здесь продавалось решительно все – от живых петухов до хрустальных ваз «баккара» величиной с детскую ванночку. Изумительно живописная, многоцветная толчея вдруг в самом неожиданном месте базара замирала. Это означало, что в самой ее сердцевине происходило нечто совершенно замечательное. То какие-то полуголые силачи показывали «крепость зубов» – на глазах у изумленной публики они выворачивали из земли каменную тумбу, похожую на усеченный конус зеленого сыра. Они обвязывали ее веревкой, и один, самый могучий, вцеплялся в узел зубами и, напружинив чудовищную шею свою, тяжело сопя, поднимал тумбу – не меньше, чем на аршин над землей. Двое других кузнечными кувалдами принимались бить по серому камню, пока он не раскалывался на куски. То старушка, как тогда говорили, «из бывших», тихонько пела нехитрый мотивчик, а две пожелтевшие от времени болонки, в голубых и розовых бантиках, астматически дыша, вертелись на задних лапках под музыку:
Я не дослушивал песенку и не досматривал собачий танец, потому что чуткое ухо мое поднималось, как у щенка. Я улавливал звук, нет, еще не звук, а тень звука – тоненький серебряный зов трубы, легким ветерком проносившийся над разноцветной рыночной толчеей.
И сердце мое останавливалось и замирало. Я знал, что сейчас будет, и со всех ног, расталкивая толпившихся на моем пути, бросался в ту сторону, откуда ко мне доносилась далекая серебряная трель. От волнения я даже подпрыгивал, норовя над головами взрослых углядеть издалека прекрасного трубача…
И вот, наконец, толпа расступилась. По длинному, бесконечному, как мне казалось, узенькому коридору двигались трое…
Высокий статный старик в широченной бархатной блузе с раскидистым пикейным воротником. На пышной седой шевелюре прямо сидел стального цвета цилиндр. На вид ему можно было дать тысячу лет, но шел он упругим шагом, ступая с носка на пятку. Правой рукой он прижимал к губам коротенький кавалерийский корнет и, несуетливо нажимая на клапаны тонкими пальцами, выдувал мелодию такой чистоты и пронзительности, какой я позже никогда не слышал.
За ним шла девочка в синем платьице, вроде бы совсем обычном, только застегнуто оно было не на пуговицы, а на пышные белые помпоны, как пуховки от пудреницы. Ее глазки, девчоночьи веселые глазки, были печально подведены синим, а щеки нарумянены этакими сердечками. Она была в розовых туфельках и шла то как обычная девочка, то как балерина, на пальчиках. Она ни на кого в отдельности не смотрела и улыбалась как-то всем сразу.
За девочкой шел клоун в разноцветных штанах и рубахе, сшитой, как деревенское одеяло, из ситцевых лоскутков. На нем был рыжий дурацкий парик.
Наконец старый трубач остановился и жестом предложил зрителям образовать круг. Мигом расчистилась площадка. Я до сих пор не перестаю удивляться этому истинному чуду – только что густым косяком шла толпа озабоченных людей, даже земли видно не было, и вдруг… Вдруг!.. Празднично засиял только что такой пыльный и замусоренный булыжник мостовой, на котором вспыхнул ярко-красный коврик. Множество людей с предчувствием праздника замерли вокруг импровизированной арены. Даже рыночный многоголосый гул, казалось, стих в ожидании представления…
Тишину прорезал торжественный трубный сигнал. Старик в бархатной блузе снял цилиндр, церемонно раскланялся на все четыре стороны и произнес ту же магическую фразу, что и в цирке на Цветном:
– Представление начинается!
Он обратился к базарным зевакам уважительно и с искренним почтением, подчеркнув тем самым, что все они приобщатся сейчас к высокому искусству.
Старый циркач вынул из кармана блузы золотую нить и принялся спутывать ее в хитроумные узлы. Но стоило ему лишь потянуть за концы нити, как она моментально растянулась. Завязав очередной узел, он протянул спутанную нить зрителям. Они бились, пытаясь развязать этот адский узел, суматошно помогая друг другу. Убедившись в тщетности своих усилий, они кинули ставший еще более запутанным золотой моточек старику. Тот высоко поднял руку, словно она обладала таинственными магнитными свойствами, – моточек ни с того, ни с сего в полете изменил направление и прямо впился в ладонь артиста. Он обнаружил кончик нити, тряхнул моточек – узла как не бывало!
Пока шел номер, милая девочка прелестно играла на крошечной мандолине, а рыжий клоун аккомпанировал ей, ловко и забавно стуча пестиками по стенкам разновеликих медных ступок, которые он с комическими ужимками полукругом расположил на ковре. И мелодия игрушечной мандолины и медных колокольцев звучала как небесная музыка.
