Какое странное, неожиданное и свежее это старинное слово
Вот это «ах!» и есть та самая искорка, которая осветит тайный уголок вашей души, то зернышко, которое, попав в почву вашего ума и ваших чувств, даст поразительный росток и чудесно и неожиданно расцветет. Это «ах!» – этот крик изумления перед явлением с положительным ли, или с отрицательным знаком – и есть тот творческий импульс, та изначальная причина, которая поведет за собой непредполагаемые художественные следствия.
Редко, когда это «ах!» приходит сразу. Оно появляется, когда вы сосредоточиваетесь на чем-то. Так вот оно что! Так вот какова природа этого! Так вот какие предпосылки этого явления! Ах, боже ты мой! Как я не догадался об этом раньше! И начинается разматывание «ах! – обстоятельств» вокруг предмета, вокруг явления. Начинается прощупывание, которое сродни осязанию, начинается тщательное выдумывание подробностей, связанных с каким-то явлением или человеком, и вы постепенно набираете сведения о том, чем можно удивить людей, как можно ярче передать им свое восприятие занимающих вас необычайных обстоятельств, которые вы углядели зорче других, увидели ярче других, глубже разобрались в них, да еще и рассказать обо всем этом сумеете внятнее и забавнее, нежели другие.
Когда сценарист впервые слышит предложение о новой работе, его сознание мгновенно перестраивается. Творческий импульс вонзается в него, и поток фантазии стремительно летит в пока еще такую призрачную цель.
Лет с десять тому назад мне на «Ленфильме» предложили написать сценарий о Вере Федоровне Комиссаржевской.
Меня словно обдало жаром. Пожалуй, только тогда я так резко понял, как страдаю без театра. Меня же фактически выгнали из него в те самые «космополитские» годы. А тут я снова вернусь в театр, хотя бы на время съемок фильма. Ведь за годы работы в театре я сносил, наверное, с дюжину подметок…
Об этом театральном поверии мне рассказал рабочий сцены Захар Васильевич. Это был профессионал, всю жизнь «протрубивший» на сцене. И отец его был рабочим сцены у Зимина, и дед еще в крепостном театре, у помещика. Все мужики из их деревни испокон веку уходили на заработки в театральные города в рабочие сцены. Был, оказывается, в России такой промысел…
Он видел и Орленева, и Адельгеймов, и Сальвини, и Блюменталь-Тамарину. Он точно знал, в каком спектакле есть «тон», а в каком – нет, какой спектакль будет «кормить», а какой – нет, хоть разорвись. Он по старинной традиции зашивал половины занавеса в день премьеры, чтобы автор пьесы заплатил выкуп рабочим, и тогда занавес расшивали. Мы с Ильей тоже платили ему на первом спектакле нашей «Моей фирмы»… Так вот, этот Захар Васильевич говорил, что есть примета: кто сносит в театре подметки, тот из театра не уйдет. А я ушел. Так сложилось. Но, видит бог, когда я попадаю за кулисы по какому-нибудь делу, у меня горько сжимается сердце. И до сих пор не покидает чувство, что счеты с театром у меня не сведены, и я все жду и жду какого-то чуда…
Вот история Комиссаржевской и явилась для меня таким чудом. Ведь пройти вместе с великой артисткой весь ее путь от первого чувства влечения к сцене до трагической гибели в бог знает какой дали от дома, чуть ли не на спектакле – это ли не перст судьбы?..
О Вере Федоровне написано много и многими – и писателями, и любителями, и почитателями, и артистами. «Солнцем России» называли ее современники, и это было так. Писали о ней глубоко и поверхностно, с эффектом присутствия и отчужденно, со стороны. Короткий актерский век Комиссаржевской, ее вдохновенные прозрения женского сердца, ее постижения иррациональной жизни человеческого духа, ее импульсивная жертвенность, ее самоотверженная любовь, безумие самоотречения…
