Удивление – один из великих даров, отпущенных человеку. Видимо, это главная личностная реакция на мир, причем реакция творческа́я, всегда предусматривающая некий сравнительный, а следовательно, образный момент. Он прекрасен как… Она похожа на… Это вроде… Кто бы мог предположить, что… и то и это так… В состоянии удивления – все творцы, научные ли, художественные, но творцы непременно. Изумившись факту падения яблока, Ньютон принялся размышлять, почему все-таки оно упало на траву, а, скажем, Сезанн написал знаменитый натюрморт.
В процессах удивления время как бы изменяет свой привычный бег. Оно либо ускоряется, либо замедляется до чрезвычайности, и интенсивность духовной жизни повышается многократно. Неужели уже два часа пролетело?.. Всего пять минут прошло, а мне показалось – бог знает сколько!..
Незнакомые предметы или явления удивляют, изумляют, приводят в состояние остолбенения, ошеломления. Вспомните маленьких детей. Как часто они, увидев стрекозу или бабочку, застывают перед ними с такой степенью сосредоточенности, что даже не слышат, когда их окликают, они заняты постижением мира. И вновь обретают способность двигаться лишь после того, как рассмотрят то, что их поразило, во всех подробностях. Говорят, что дети растут во сне. Точно так же, я уверен, можно сказать, что они зрелеют в застываниях. Потому что в эти минуты мир оборачивается к растущему человечку одновременно и тривиальными и неожиданными сторонами. Тривиальными с точки зрения опыта человечества и неожиданными с точки зрения личного опыта.
– Ну, что ты застыл, ты что, бабочки не видел?
А он видел много бабочек, но как-то не обращал на них внимания, а тут вдруг увидел эту бабочку и обратил на нее внимание и стал разглядывать это чудо природы с его пестрыми крыльями, длинными усиками и продолговатым тельцем. А точка зрения – теперь уже в буквальном смысле – у ребенка иная, нежели у взрослых. Мы видим бабочку и в другом ракурсе, и на другом расстоянии от себя, чем дети. Когда ты после многолетнего перерыва вновь приезжаешь туда, где жил, когда был маленьким, тебя поражает несоответствие реальных пространственных соотношений с теми, что хранит твоя память.
Однажды я приехал в подмосковную деревню, в тот дом, где жил пятилетним, чтобы снять дачу, – у нас только что родился сын. С детства я ни разу там не был, но хорошо помнил, каким большим было расстояние от террасы до забора, до которого надо было долго бежать, чтобы выручиться, когда играли в прятки. А забор-то на самом деле был всего в нескольких шагах от террасы. Клумбу, казавшуюся мне тогда горой, я теперь мог бы перепрыгнуть…
И вот мы, взрослые, своим прагматическим, нехудожественным отношением к предмету, которым ребенок заинтересовался, разрушаем взволновавшее его удивление, и этого он не может нам простить… Ведь правда, если мы не понимаем, что за радость увидеть бабочку, то какие же мы ему добрые друзья?
День ребенка по количеству эмоциональных затрат, затрат воображения, во много раз значительнее, чем день взрослого, потому что все вызывает удивление, решительно все, попадающееся в поле восприятия любого из органов чувств. И чьи это ноги торчат из «авоськи»? И почему у старенького дяденьки нос словно из апельсиновой кожуры? И почему от клумбы пахнет рыбой? И – вот это да! И там тоже – вот это да! «Знаешь, на кого они похожи? (это об облаках). На верблюдов, им тут лучше, чем в пустыне, потому что когда кругом желтое, пить хочется еще в тысячу раз больше». Вот и угонись за этой мыслью, сколько в ней наивных художественных открытий!.. Недаром Станиславский учил актеров детской реакции на мир. Оцените! Увидьте необычное в, казалось бы, обычном! Освободите свою восприимчивость от привычных осмыслений, будоражьте свою фантазию! Приобщайтесь к обстоятельствам якобы впервые. Протрите глаза души, и мир, люди, поступки человеческие предстанут перед вами в своем первородном значении, изумят вас физическим и духовным многоцветием, поэтической сущностью, композиционной неожиданностью, стихийным драматизмом.
На первой режиссерской конференции ВТО в 1938 году С.М. Михоэлс в своей речи сказал примерно следующее (слов точных не помню – мне было тогда 18 лет, – но я до сих пор помню суть и даже его интонации):
– Перед человеком лежит огромный объективный мир, и человек вперяет в этот мир свой взор. Он познает его страстно, так же страстно, как Авраам познал Сару. А физиологи учат, что дно глаза состоит из тех же клеток, что и мозг… Человек мозгом своим в страстном исступлении познает мир…
Если я и ошибаюсь – повторяю, я цитирую по памяти, – то в самой малости, так как слова эти глубоко поразили меня тогда.
Если бы заранее знать, что запомнится в твоей жизни, а что нет!..
Необъяснимо, почему детство мое во многом покинуло мою память. Почему военные годы спрессовались в душе так плотно, что один многоцветный кадрик воспоминаний почти невозможно отодрать от другого, чтобы не повредить его? Да и целые, так сказать, эпохи моей жизни забылись, и все тут.
Почему это?
