«Знай, где упадешь, соломку бы подстелил». Да, знай, что забудешь, – силком бы заставил себя затвердить в памяти то какой-то разговор, то какую-то встречу, а то и целую историю, на которую ушли, быть может, годы твоей жизни.
Почему так много потеряно? Почему утратилось то, что в свое время было таким важным и составляло как бы содержание жизни? Да потому, говорят, что запоминается только яркое, а то, что было, ярким, видно, не назовешь.
Неправда, назовешь! Но забывается и яркое… Словно какая-то враждебная сила время от времени творит произвол, выбрасывая за порог памяти приметы былого.
Но иногда необъяснимо, как во сне, какое-нибудь давнее событие прямо вспыхивает перед внутренним взором. Непонятно, почему вдруг всплывают на поверхность сознания, казалось бы, никогда не вспоминаемые картины, и ты снова захвачен видениями прошлых лет, и ты снова во власти ушедших чувств. Помните у Гумилева? «Память, память, ты слабее год от года…» И все же…
В 1938 году, поступив в ГИТИС, я стал иногда бывать в Клубе мастеров искусств, в подвале жилого дома на Старо-Пименовском переулке. Там, к слову сказать, во время войны помещалась Оперно-драматическая студия Станиславского, куда меня взяли в январе 1943-го.
А в те довоенные годы в Клубе мастеров бывало тесно, шумно, накурено. Я гордо спускался вниз, показывал на пороге студенческий билет, как «имеющий право», и застывал чуть ли не на каждом шагу, узнавая тех, на кого мы в ту пору готовы были молиться. Вот, заслонив собою почти весь дверной проем, стоял гигант В.Л. Ершов, вот лукаво прищуривался М.М. Тарханов. Его я уже знал по институту – он вел актерский курс и ставил «Мещан». Я поклонился ему, он долго вглядывался в меня, потом, отбросив по направлению ко мне вескую свою кисть, пожал мне руку и сказал почему-то во множественном числе: «Почтительнейший привет молодежи».
Меня и до сих пор волнуют такие нежданные рукопожатия гениев. Я придаю им прямо-таки мистическое значение и льщу себя надеждой, что эти внезапные контакты не могут не сообщить мне хоть малую толику их великого духа.
Кого там только не было в тот раз! И Утесов в полосатых брюках и бежевых гамашах на башмаках. Он рассказывал что-то с акцентом, и стоявшие вокруг него корчились от хохота. О, как я хотел оказаться возле них! Невдалеке щебетала стайка балетных корифеек, уже в годах, но таких прелестных!.. Прошел злой как бес прыгун Виталий Лазаренко – я хорошо помнил, как он перелетел через стол президиума из конца в конец на юбилее Барсовой… Он, видимо, продулся в бильярд. Тамара Церетели с какими-то хвостами на шее и жестами эпохи нэпа. «Старики из Малого», как тогда говаривали посвященные, артист Лебедев со сбитой к правому плечу седой головой, словно у свифтовского лапутянина, да смуглокожий И.И. Лагутин с устрашающей многозубой ухмылкой упыря, оба в «прежних» касторовых тройках. Опереточные дивы прямо с концерта…
Коридор, одним концом переходящий в зал, облицованный темным деревом, с бильярдом и буфетными столиками, а другим – в зрительный залик с маленькой эстрадой, был битком набит. Я, как пес, вертел головой направо и налево, стараясь узнать тех, кого знал в лицо…
…А ОНИ сидели в глубине коридора, у стенки, на украшенном тусклым золотом по пожелтевшему левкасу диване, сидели плотно, голова к голове, и о чем-то увлеченно говорили. Они были отъединены от всего шума и толчеи тем удивительным актерским умением сосредоточиваться в самых затруднительных обстоятельствах, которое Станиславский называл «публичным одиночеством». Но их одиночество было одиночеством двоих, они были так сосредоточены друг на друге, что вся сутолока вокруг, казалось, для них не существовала. Один элегантный, пожалуй, даже чересчур «выглаженный», несколько поджарый для своих лет, в сером костюме, при бантике, в пенсне с круглыми стеклами, плотно сидевшем на его долгом и прямом носу. Его седые в рыжину волосы были аккуратно разделены на косой пробор. Другой же – в темно-коричневой паре и галстуке, чуть задиравшем угол воротника, уже сильно полысевший, со взбитыми на висках темными патлами, этакими рогами, напоминающими пирамидальные тополя в сумерки, обороняющими крутой, словно крепостная стена, лоб, изрезанный глубокими морщинами. Когда они на миг замолкали, головы их были похожи на римские мраморные портреты каких-нибудь патриция и философа… До чего же умный был взгляд и у того и у другого. До чего проницательные глаза, красноречивые движения бровей. Я стоял у противоположной стены и сквозь створы двигающихся голов видел их то в профиль, то в труакар, то в фас.
